Варвар, помимо всего прочего, сделал ей деревянную раму – станок для тканья, как он говорил. Но главным было не это, а сказки, прозрения, мысли, то освещавшие, то затенявшие всё вокруг.
Как-то вечером варвар ушел в другую горную крепость – просто так, без причины. Женщина не беспокоилась за него – они часто расставались на несколько дней, а то и недель, и это не мешало их дружбе. Но через месяц до нее дошли слухи, что он зимней ночью сорвался с утеса, переломал себе ноги и дня три спустя умер от ран и холода.
Сделанный им станок она не сразу освоила.
Собранный на болоте пух не желал превращаться в ткань и разваливался; шерсть горных коз кое-как держалась, но рвалась при каждом движении. Но женщина верила в свой станок и стойко защищала память своего варвара. Разве не он строил фонтаны в Ванаре, одном из трех великих домов, вокруг которых и вырос прославленный Элламон? Разве сам сюзерен Ванара не здоровался с ним, когда они вместе проходили по улице? Он даже жил какое-то время у сюзерена. Подруги жалели ее за то, что она так одинока, она же, сидя у очага и глядя, как завивается дым над угольями, вдруг подумала: что, если растительные волокна и шерсть сначала скручивать, а потом уже ткать? Она и слово для этого придумала: «нить». Из нитей стали получаться гладкие, крепкие, наконец-то годные ткани. Раньше ее подруги относились к станку пренебрежительно, а теперь такие начали ставить по всему Элламону. Женщины крутили волокна и ткали, а некоторые только сучили нити для ткачей, которыми сделались и мужчины. Летом двоюродная бабка прин пробила в плоском камне две дырки, пропустила в них крученое волокно и стала крутить сам камень, помогая себе то рукой, то ногой; теперь нить получалась в десять-двадцать раз быстрей, чем при свивании пальцами. Но после изобретения веретена (это слово придумала уже не бабка, а ее сосед-весельчак) случилась странная вещь. Стали говорить, что станок придумали не она и не покойный варвар, да и нить крутить она не сама додумалась. А когда стало известно, что в других городах и селах Невериона годами ткут и прядут – как и у них в Элламоне, – заявления изобретательницы стали предметом ходячей шутки. Даже веретено за ней не хотели признать. Соседу, придумавшему название (хотя сам он ни на что не претендовал), приписывали не меньшую долю в открытии, чем варвару, будто бы придумавшему ткацкий станок. Варвар-то оказался знаменит и за пределами Элламона, а веретено женщина скорей всего подсмотрела где-то. Слишком уж полезная вещь и простая, такое в одиночку не выдумаешь. Бабка пряла, бабка ткала, брала к себе сирот – дитя двоюродной сестры, и племянницы, и племянникова внука. Дом у нее был самым теплым во всей деревне: она законопатила его смесью ила и масла, в которую вдувала пузыри через пустую тростинку; такой раствор больше суток удерживал теплый воздух внутри, а холодный снаружи. Она рассказала про свою придумку Белхэму – так звали варвара – в первый же день; не потому ли он согласился пойти к ней жить, когда сюзерен Ванара выгнал его? Козья, овечья, собачья шерсть ткалась на всех станках Элламона – медленнее, чем дым завивается над угольями, но ткалась. Первая ткачиха почти не зналась с соседями, любила своих приемышей – ее внучатый племянник, на семь лет старше прин, стал пекарем, когда вырос, – и все больше ожесточалась. Все пастбища вокруг Элламона постепенно занимали овцы, и раньше славные своим питательным молоком. (Из их шерсти получалась самая прочная и теплая ткань, но это уже, увы, открыла не бабка.) И все больше драконов, от которых ни шерсти, ни молока, взмывали с утесов вокруг этих пастбищ, громко трубя; они улетали, и никто не видел, как они рвут себе крылья о колючки и кроны деревьев.
Но трава в здешних горах росла тощая, неподходящая для тонкорунных овец, поэтому элламонские ткани особой славы не получили.
Двоюродной бабке прин перевалило за восемьдесят, а ее варвар свалился с утеса полвека назад.
Прин летела, привязанная к небу лозами, скрученными наподобие нитей из болотного пуха и козьей шерсти, что привязывали ее бабку к земле.
Рядом вздымались зеленые горы, поросшие лишайником скалы, вверху кружились облака. На склоне блеяли овцы. Ветер хохотал в ушах – так молодая ткачиха, оторвавшись от челнока, смеется вольной шутке подруги. Ветер бил в глаза – так бьется о стены девушка, запертая в комнате матерью: не сбежала бы неуемная, не досталась бы работорговцам! Ветер холодил пальцы ног, и они поджимались в сладостном ужасе. Ветер прижимал озябшие ладони к коленям.
Расстояние между прин и землей сокращалось. Взлетала она с утеса и надеялась на такой же сесть – иначе им не подняться. Она полагала, что и дракон это знает. Деревья на склоне близились к ней.
Прин натянула поводья, высматривая подходящий выступ. Позади захлопали крылья. Вот поляна, но на нее садиться нельзя!
