И опять Зайцев подумал о том вечере, когда случилась катастрофа и погибли корабли, а он принял решение свернуть с курса и идти в ближайшую базу. Кого в этом винить? Трофимова? Он подсказал. И тоже, возможно, не без задней мысли. У командира всегда должно быть свое мнение, своя твердая позиция. Если ты рохля, другим в рот смотришь и ждешь подсказки — грош тебе цена! Ты не заслуживаешь уважения. Тебе нельзя доверять корабль и человеческие жизни, потому что в минуту, когда нужно будет принять решение, ты засомневаешься в самом себе и погубишь задуманное дело. Только теперь нелегкой ценой приходил Зайцев к пониманию этой, быть может и несложной, житейской истины.
Из головы не выходила мысль: зачем Трофимов подсказал решение уйти — по незнанию обстановки или со злым умыслом?
* * *
Утро не принесло Зайцеву облегчения.
В каюту явился инженер-механик, протянул руку и со свойственной ему доброжелательностью поздравил командира с возвращением.
— Спасибо, — глухо отозвался Зайцев, подумав: «Нужны мне твои поздравления, как бабочке зонтик!»
— Неприятности. Оно и понятно. — Анисимов развел руками. — Ведь мы могли атаковать их глубинными бомбами, если не потопить, то как следует шугануть немцев, а тем временем оказать помощь нашим товарищам.
— Кто же знал, что там была лодка? Ведь не я один. Трофимов тоже принял их за мины.
— Ну что Трофимов! Ему не отвечать. Он скользкий, как налим. Сегодня скажет одно, завтра другое.
Зайцев пристально посмотрел в глаза Анисимову и подумал: пожалуй, правда...
Анисимов осведомился насчет здоровья комдива.
— Как будто ранен в голову. В госпиталь положили. Анисимов с сожалением покачал головой:
— Теперь какие планы, товарищ командир?
— Задание есть. Пойдем к мысу Желания. Там немецкая лодка орудует, обстреляла и сожгла продовольственный склад. Мы должны доставить продовольствие и боеприпасы...
— Ледокол дадут? Или как?
— Какой ледокол?! Откуда он возьмется? У базы плавсредства — катера да баркасы. А вы ледокол захотели! Сами будем пробиваться.
— Как можно самим, ведь там плавучие льды!
— И все же будем пробиваться.
Анисимов знал, как трудно и опасно плавать в эту пору на Крайнем Севере. Чем ближе к полюсу, тем больше туманов, толще и плотнее льды. Однако нельзя было не понять Зайцева: у него нет выбора, он не может возражать, в его положении человек хоть в пасть льву полезет.
Анисимов попросил разрешения выйти и направился к двери. Зайцев тоже вышел на палубу. Их сразу окружили матросы, послышались вопросы, и все об одном и том же: что с комдивом? Зайцев нехотя отвечал и негодуя думал: «Будь я на месте Максимова, им было бы наплевать, жив я или богу душу отдал».
Шувалов стоял в стороне, стараясь не попадаться Зайцеву на глаза. И все же Зайцев заметил его хмурое лицо, насупленные брови и спросил:
— Ну как, Шувалов, были в гостях у полярников?
— Был, — холодно ответил старшина и тут же добавил: — Товарищ командир, разрешите проведать комдива!
— Проведать комдива? — удивленно повторил Зайцев и не смекнул сразу, что ответить, а тем временем матросы загудели:
— Разрешите, товарищ командир.
Зайцев понял: откажешь — значит навлечешь недовольство команды. Сейчас это ни к чему.
— Ну что ж, пока будем Грузиться, сбегайте. Госпиталь недалеко от штаба базы. — Он махнул рукой в сторону.
Шувалов очутился возле барака, сколоченного из теса. Автоматчик, дежуривший у входа, подозрительно осмотрел его с головы до ног. Если бы не звездочка на шапке-ушанке, то его, в куртке на меху, стеганых ватных брюках и валенках, вполне можно было бы принять за колхозного тракториста.
— Чего тебе? — сурово спросил часовой.
— Командир корабля послал проведать нашего комдива.
Часовой нажал кнопку звонка. Явился дежурный врач, проверил документы Шувалова и сказал, что капитан второго ранга Максимов в тяжелом состоянии. С ним нельзя разговаривать. У него опасное ранение в голову.
— Я знаю. Мне только на минутку, — умоляющим голосом проговорил Шувалов. — Мы в море уходим и, может, никогда больше не свидимся... Он мне как отец родной...
— Хорошо, подождите. Я доложу начальнику госпиталя.
Пять минут ожидания показались Шувалову слишком долгими. Военврач вернул документы и повел его подлинному коридору с многочисленными дверями, на которых висели таблички: «Палата», «Операционная», «Перевязочная», «Изолятор».
У двери с надписью «Изолятор» они остановились, и военврач, протягивая Шувалову халат, строго предупредил:
— Никаких разговоров. Три минуты побудете — и все! Шувалов надел халат, взялся за ручку, приоткрыл дверь и, осторожно ступая на носки, вошел в палату.
На койке у стены лежал комдив. Голова была забинтована, бледные губы плотно сомкнуты, глаза закрыты. Если бы от тяжелого дыхания не поднималась и не оседала простыня, прикрывавшая грудь, его можно было бы принять за мертвеца. Было совсем тихо, и поэтому казалось, что дыхание угасает и только сердце не хочет сдаваться.
