Михаил Александрович рассказал обо всем. Анна Дмитриевна тотчас же набрала номер госпиталя. Ей ответили — врач уже отправился к больному ребенку. Она погасила свет. Минут двадцать они лежали в полной темноте, Анна Дмитриевна прислушивалась к ровному дыханию мужа, потом приподнялась. Чуть скрипнула пружина. Максимов лежал не. двигаясь. Тогда она начала подниматься осторожно, без шума.
— Ну, ну, ну, — пробурчал в подушку Максимов, — беспокойная старость. Ну что тебе еще? Позвонила же врачу. Без тебя обойдутся.
— А я думала, Миша, ты спишь. Я ведь просто так — бессонница напала.
— Бессонница, бессонница, — передразнил ее муж и повернулся на спину, а заснуть не мог. — Ты знаешь, у меня какое-то странное чувство к этому лейтенанту. Любопытство разбирает узнать, что он за человек, а с другой стороны, все папаша вспоминается — вежливый такой, с любезной улыбочкой и змеиным жалом...
— О папаше я бы постаралась забыть.
— Да? — с сарказмом произнес Максимов. — Брось, милая. Эти люди на чужом горе строили свое счастье.
— Не к чему копаться в прошлом. Пойми, молодые не виноваты. Они здесь без году неделя, одни-одинешеньки, с больным ребенком на руках.
Максимов, услышав о ребенке, смягчился:
— Что тебе мешает? Встань и позвони к ним.
— Я телефона не знаю.
— Что ты, при царе Горохе живешь? Спроси дежурную телефонистку. Она найдет.
— Неудобно как-то ночью...
— Вечно ты со своим «неудобно». Ну пойди к ним, я тебя провожу.
Они оделись, больше не разговаривая, тихо вышли на улицу. Метель стихла, и дома стояли белые, в изморози. Шли осторожно по слабому, уже не зимнему насту, поддерживая друг друга.
У входа в дом, где жили Кормушенки, они расстались. Анна Дмитриевна поднялась наверх, а Максимов остался ждать внизу. Он стоял возле парадной и смотрел в небо. Оно так много говорит сердцу моряка, который привык оставаться наедине с морем и небом чаще, чем с землей. Ковш Большой Медведицы выделялся отчетливо, была заметна каждая звездочка.
Анна Дмитриевна вышла через несколько минут.
— Мне придется остаться, Миша. Девочка тяжело заболела.
— Что же это, врачей, что ли, у нас не существует? Тоже мне, доктор!
— Врач был, и, может быть, придется вызывать еще раз.
— Ну и вызовут. Пошли, пошли...
— Нет, Миша, ты извини, я останусь.
Максимов взял Анну Дмитриевну за руки, снял варежки и погладил маленькие морщинистые ладони:
— Ну что мне с тобой делать? Анна Дмитриевна улыбнулась:
— Если я задержусь, имей в виду, на всякий случай: хлеб завернут в полотенце, рыба и масло в холодильнике.
Максимов возвращался один. На востоке чуть-чуть пробивались белесые сполохи северного сияния. «Вот и ночь прошла. Еще одна ночь в нашей жизни».
5
Время от времени Геннадий возвращался, к мысли, что он здесь пришелся не ко двору. На корабле своих дел невпроворот, а тут еще в комендантский патруль посылают. Ходи целый день по улицам, ищи нарушителей. Откуда они возьмутся, если в городе нет ни одного постороннего человека? Свои друг друга в лицо знают и ничего себе не позволят... А как-то недавно старший помощник вызывает и говорит: «У нас работа с изобретателями и рационализаторами совсем захирела. Возьмите это дело в свои руки, товарищ лейтенант». Не скажешь — не могу, перегружен и прочее... Говоришь — есть! Одно к одному, и получается настоящая запарка. Возможно, это и нужно кому-то...
Бывая на корабле, Максимов проходит мимо — вроде не замечает, а если обратится, то коротко, только по делу, строго официальным тоном.
Правда, «в минуту жизни трудную» Анна Дмитриевна примчалась на выручку и всю ночь дежурила у Танюшиной кроватки. Но это еще ничего не значит: вырастившие своих детей женщины всегда участливы и добросердечны.
Да и командир корабля тоже не жалует вниманием. Капитан первого ранга Доронин принял его стоя, критическим взглядом осмотрел Геннадия с ног до головы, спросил, где он проходил практику, на каких лодках плавал. И тут же холодным, чеканным голосом преподнес не очень-то приятное известие:
— Вам придется сдать экзамены на самостоятельное управление электронавигационной группой и на допуск к самостоятельному несению вахты.
Геннадий знал: через это не перешагнешь. И все же разбирала досада: экзамены, зачеты, курсовые работы ему осточертели еще в училище. Мечтал оторваться от учебной скамьи и почувствовать себя самостоятельным. А тут все сначала...
Вернулся домой грустный.
— Что случилось, Ежик? — спросила Вера, наклонилась к нему и провела ладонью по жестким волосам.
— Разговаривал с командиром...
— Ну и что?
— Приказывает сдавать экзамены.
— Опять экзамены, ты же только кончил училище?!
— Ничего не значит. Существует порядок — сдать экзамен по устройству корабля и самостоятельному несению вахты.
— Так почему же ты расстраиваешься? Раз надо, какой может быть разговор?!
— Дело совсем не в экзамене. Понимаешь, и командир корабля, и каждый, с кем я встречаюсь, смотрят мне в глаза и будто бы хотят спросить, да не решаются: ах, вы сын того самого Кормушенко?!
Вера тихо рассмеялась:
