Долюшка женская! Адмиральская ты жена или жена мичмана, лейтенанта, а заботы одни и те же... Дом и все связанное с ним на твоих плечах... И оттого что Максимов находился в плавании, Анна Дмитриевна не чувствовала себя свободной, все равно приходилось крутиться по хозяйству. Разве что не требовалось к определенному часу приготовить завтрак, обед, ужин, смотреть на часы в ожидании мужа. С книгой в руках она могла лишний час проваляться в постели. Читала она, смотрела телевизор, готовила или занималась стиркой — из головы не выходила одна тревожная мысль: как он там, все ли в порядке?
Этот единственный день мог быть совершенно свободным от общественных и домашних дел. Но в ранний час в доме Максимовых раздался телефонный звонок. Верочка сообщила: в магазине дают яблоки — и спрашивала, взять ли на долю Максимовых?
Анна Дмитриевна сказала, что сама придет: ей, кроме яблок, надо сделать еще кое-какие покупки. Оделась и скоро встретилась с Верой у входа в гастроном.
Пока Вера стояла в очереди за яблоками, Анна Дмитриевна занялась остальными покупками и теперь не спеша рассматривала витрину кондитерского отдела. К ней подошла жена начальника штаба Южанина и тихо спросила:
— Насчет наших слышали?
— Нет. А что именно?
— Лейтенант Кормушенко остался на полюсе с двумя моряками, — прошептала на ухо женщина. — Бурая был. Лодка пошла на погружение, а они застряли на льду...
Анна Дмитриевна побледнела:
— Откуда вы знаете?
— Радио с моря получили. Только это — между нами, — строго наказала она и исчезла.
Анна Дмитриевна стояла ошеломленная, даже и понимая, что с ней происходит... «Мерзкая баба!..» Сколько Максимов ни вел борьбу с «сарафанным радио», как ни наказывал отдельных болтунов среди офицерского состава, они были неистребимы, и через них жены иногда узнавали то, что никому из гражданских лиц не положено знать.
Кто-то тронул ошеломленную Анну Дмитриевну за плечо. Она оглянулась и увидела Верочку: из-под белого пухового платка смотрели улыбающиеся глаза. Она подняла сумку, наполненную яблоками, и сказала:
— Все в порядке. Пошли! — Взяла Анну Дмитриевну под руку, и они направились к выходу. — Давайте я донесу ваши яблоки, — настаивала Вера. Она остановилась под фонарем и, пристально взглянув на Анну Дмитриевну, заметила бледность лица. — Что с вами? Вам плохо? — испуганно спросила она.
— Немного нездоровится. Не обращай внимания, со мной бывает: не выспишься — и голова побаливает...
— Тем более, давайте доведу вас до дому, отдохнете, и все как рукой снимет.
Вера попыталась насильно отобрать авоськи, нагруженные всякой снедью.
— Знаешь, Верочка, — неожиданно сказала Анна Дмитриевна. — Мне домой что-то не хочется. Я бы Танюшку повидала.
Вера обрадовалась.
— Ох как хорошо! Идемте, посидим, чайку выпьем... Они поднялись на второй этаж и открыли дверь. Таня бросилась им навстречу:
— Тетя Аня, скоро папа привезет мне большого-пребольшого медвежонка.
— А где твой папа?
— На Севере, в гостях у белых медвежат.
Таня показывала своих кукол, потом с трудом уложили ее спать.
...За окном выла вьюга, а в комнате было тепло, уютно. В полумраке сидели две женщины, такие разные по возрасту, внешности, характеру. Одна — седая, с усталым лицом, сдержанная, замкнутая. Другая — круглолицая, розовощекая, наивно-простодушная, с открытым доверчивым сердцем. Эти две женщины, совсем непохожие одна на другую, сейчас не чувствовали между собой разницы. И это понятно: они были связаны морем и одной судьбой.
Анну Дмитриевну слегка лихорадило, она попросила шерстяной платок, накинула на плечи и сидела на тахте, поджав под себя ноги, собравшись в комочек. Она не решалась заговорить первой. И только когда Вера приласкалась к ней, положив голову на плечо, не выдержала, мягко сказала:
— Ой, Верочка, сколько таких походов на моей памяти, и все обходилось хорошо. Уж такая дурная наша бабья натура. Муж в море, по горло в работе, ему некогда вспомнить о семье, а нам все страхи мерещатся, сидим на бережку и разными мыслями терзаемся.
— Вы думаете, ничего не случится?
— Ничего, — твердо сказала Анна Дмитриевна и погладила ее шелковистые волосы.
В сумраке Вера не могла видеть лица Анны Дмитриевны, но ощущала близость своей старшей подруги и верила ей больше, чем себе самой.
20
— Тооо...варищ лейтенант... Тоо...варищ лейтенант... Тооо...варищ...
Человек шел сквозь пургу, припадая на ушибленную ногу. Снег слепил, забивался внутрь мехового капюшона. Он брел, тяжело передвигая ноги, останавливаясь, поворачивался то в одну, то в другую сторону и, натужив горло, по-прежнему звал:
— Тооо...варищ лейтенант...
Еще час назад он был не один, а вместе с друзьями, видел огненную шапку, вспыхнувшую над кораблем, и металлическую сигару, что вынырнула из пламени и несколько секунд почти неподвижно висела в воздухе, прежде чем устремиться ввысь. Запомнилась фигура лейтенанта Кормушенко, он в этот момент прильнул глазом к видоискателю кинокамеры.
«Было это или нет? — думал сейчас Пчелка, не выпуская из рук бура. — И как все быстро произошло!»
