Ничего не принесли и вторые сутки. Значит, случилось непредвиденное, Что?.. Ответ должна была дать новая ночь. К исходу дня меня все сильнее и сильнее охватывало беспокойство. Я старался ему не поддаваться, гасил разгорающуюся тревогу. «Ну чего ты паникуешь? — говорил я себе. — Они вернутся. Должны вернуться! Понимаешь, должны!» Беспокойство отступало, но потом вспыхивало вновь, как сбитое, но не до конца погашенное пламя.
Надвинулась ночь, и я отправился на НП в полк Шаламова проверить, как налажено дежурство, В этой проверке не было никакой нужды. Просто я инстинктивно стремился обмануть самого себя и выискивал убедительную причину, чтобы быть поближе к Донцу, к месту переправы.
Хотя Петя хорошо знал дорогу, но тьма была такая, что он время от времени на какие-то мгновения включал подфарники эмки, и тогда впереди по неровностям дороги, по кустарнику вдоль обочины прыгало желтоватое пятно. Подфарники гасли, темнота вокруг густела, и у меня возникало ощущение, будто с темнотой на меня надвигается что-то неотвратимое.
На НП Шаламова я пробыл до рассвета. Трое суток истекло. Группа Петрова не вернулась. Значит, произошла катастрофа.
Утром меня вызвал к себе Журавленко. За внешней его невозмутимостью угадывалась озабоченность.
— Ну… Что будем делать?
Что я мог ответить на такой вопрос?
— Сегодня же подам рапорт в штакор.
— Так… А почему меня хочешь обойти? Или я в дивизии не хозяин?
— Товарищ генерал… Сам заварил, сам буду расхлебывать.
— Ты не философствуй. Рапорт представишь мне. Чтоб к обеду лежал у меня на столе.
— Слушаюсь, товарищ генерал. Будут еще какие-либо указания?
Журавленко строго на меня посмотрел и вместо ответа поднял телефонную трубку.
— Дайте двадцать второго… Это ты, что ли?.. Голос у тебя какой-то не такой… Хм. С квасу? Ой ли… Я к тебе по поводу донесения, ну того самого, о котором договаривались… Написал уже?.. Ты зайди-ка на минуточку.
Журавленко положил трубку.
— Трудно будет расхлебывать, лешак тебя побери! Понимаешь, чем это пахнет?
Пахло, как говорится, жареным: мне предстояло расплачиваться.
Широко распахнув дверь, вошел Кулагин. Подтянутый, загорелый, молодцеватый. Поставил на стол оплетенную почерневшей, кое-где изломанной соломой закупоренную бутыль. За стеклом у горловины пенилась темная жидкость. Квас, понял я.
— Отведайте, товарищ генерал. Сила. У меня даже пробку выбило… На меду настоян, на липовом.
— Ишь ты. Отведаю. Спасибо… Значит, донесение еще не отослал… Давай-ка повременим отправлять до завтра.
— Больше ждать не могу, товарищ генерал.
— А все-таки?
— Не могу, товарищ генерал. Ну никак.
— Да и зачем собственно откладывать, товарищ генерал? — вмешался я. — Что это может дать? Только вам лишние неприятности.
— Что может дать? — тихо переспросил Журавленко и вдруг неожиданно взорвался. — Да как ты смеешь подобное говорить?! — он стукнул кулаком по столу. — Ты для чего их посылал? На смерть? Или верил, что вернутся?.. Да как же ты смеешь от этой веры так быстро отступиться?! — Журавленко перевел дыхание. — Так вот что, Кулагин, подождем до завтра.
— Нет, товарищ генерал, — со спокойной решимостью ответил Кулагин, — исключено. Партийная совесть не позволяет.
— Вот оно как, — после томительной паузы вполголоса с расстановкой заговорил Журавленко. — Значит, у тебя партийная совесть есть, у меня нет? — голос Журавленко окреп, он, видимо, сдерживал себя, чтобы не закричать. — Да я уже двадцать три года коммунист! — Журавленко опять стукнул по столу кулаком. — Ишь, чем меня попрекнуть вздумал, совестью партийной!
Кулагин стоял набычившись, под бураковыми от солнца щеками играли желваки:
— За «совесть», конечно, извините. Но все равно, товарищ генерал, я не могу. Даже если прикажете.
— Я не при-ка-зы-ваю, — по слогам, будто через силу выдавил Журавленко. — Про-шу.
Лицо Кулагина дернулось, он явно не хотел уступать, но и ссориться с генералом ему, очевидно, тоже не хотелось.
— А… — с тяжелым вздохом сказал он наконец. — Была не была. На преступление иду… Больше я вам не нужен?
Вслед за Кулагиным ушел к себе и я.
