— Я полагаю, — продолжал председатель, — в начале мы заслушаем подполковника Иванчука, он сегодня с утра собирал материал, затем предоставим возможность полковнику Верескову сделать, если он сочтет нужным, пояснения или дополнения, затем зададим ему вопросы и обменяемся мнениями… Иных предложений нет?.. Подполковник Иванчук, прошу вас.
Иванчук, стоя, зачитал заготовленное строго по форме дознание, что такого-то числа такого-то месяца опросом таких-то и таких-то установлено нижеследующее. Дальше следовало без всяких отступлений и эмоций сжатое изложение событий.
— Полковник Вересков, — спросил председатель, когда Иванчук кончил, — вы имеете что-либо добавить?
Я поднялся. Да, подполковник Иванчук доложил все точно. Да, приказ я нарушил и готов нести за это нарушение ответственность. Полной мерой и без всякого снисхождения. В немногих словах объяснил причины, заставившие меня действовать именно так, сказал, что убежден, что этот рискованный шаг давал единственную возможность выполнить другой приказ, приказ о поимке пленного.
— Этот приказ выполнен? — спросил хмурый полковник, сторонник неукоснительного соблюдения форы. — Пленный взят?
— Нет.
— И все-таки вы убеждены, что действовали правильно?
— Я считал, что это самый… — я искал, но так и не нашел нужного слова, — верный путь.
— Считали или считаете?
Я молчал.
— Ясно. Все ясно, — сказал хмурый полковник и чуть отвалился от стола, показывая, что он кончил.
— Разрешите и мне задать вопросик, — вклинился своим фальцетом Пташкин, подполковник с бабьим лицом, который, видимо, очень страдал от духоты и все время обмахивался сложенной газетой. — Откуда у вас такое недоверие к дивизионным разведчикам? Что там — случайные люди, что ли?
— Рота укомплектована хорошо.
— Тогда в чем же дело?
— Я уже объяснил.
— Стало быть, выполняя один приказ, вы считаете себя вправе игнорировать и даже грубо нарушать другой?.. Правильно ли я вас уразумел?
Вообще в бою такое случается довольно часто и вовсе не по чьей-то злой воле, а потому, что так диктуют обстоятельства. Наверно, Пташкин это сам прекрасно знал. Но он явно хотел подчеркнуть: вот, мол, какие у Верескова принципы.
— Вы меня поняли неправильно.
— Как неправильно?.. Вот… Я даже записал… «Я нарушил приказ… потому что был убежден… это единственный путь выполнить другой приказ». Сказано вполне определенно.
Было в Пташкине нечто такое, что роднило его с Иванчуком. Та же въедливость и какое-то жадное стремление при внешней вежливости поддеть, укусить. Только у Иванчука при этом глаза смотрели незамутненно, с холодной ласковостью, прямо тебе в лицо, а Пташкин говорил, отводя взгляд от того, с кем говорил.
— Товарищ полковник, — обратился я к председателю, — насколько мне известно, комиссия собралась здесь для того, чтобы разобраться в том, что произошло, и я готов ответить на все вопросы, которые могут возникнуть. Однако то, что сказал подполковник, — поворотом головы я показал на Пташкина, — отдает шельмованием. Поэтому я должен предупредить, что оскорблять себя как офицера Советской Армии не позволю. Я протестую, чтоб мне приписывались взгляды, которые противоречат уставу. Пока я являюсь начальником штаба дивизии, я требую к себе должного отношения.
— Вы напрасно расцениваете это как шельмование. Просто членам комиссии хочется, чтобы не осталось никаких недомолвок, неясностей. — Председатель поглядел на хмурого полковника. — У вас есть еще какие-либо вопросы?.. А у вас?
Пташкин кивнул головой.
— Не могли бы вы объяснить, — сказал он скороговоркой, чуть играя голосом, видимо, довольный, с какой ловкостью ставит вопросы, — почему прежде чем принять решение о посылке штрафников в немецкий тыл, вы предварительно не посоветовались с заместителем командира дивизии по политчасти? Случай-то из ряда вон выходящий. И еще вот что. Почему столь важный приказ вы отдали без санкции командира дивизии?
— На эти вопросы мне нечего ответить.
— Тогда у меня все, — и Пташкин принялся опять обмахиваться газетой.
Встал Кулагин.
— Позвольте тогда мне, товарищ полковник.
— Прошу.
Кулагин твердо посмотрел на меня. Рот у него был сжат. И весь он, плотный, упругий, дышал решимостью.
Грозно, очень грозно начал Кулагин. Будто не говорил, а ударял в большой колокол. Идет жестокая война — бум! — все силы народа напряжены — бум! — и без дисциплины, железной дисциплины — бум! бум! — нам врага не победить — бум! Поэтому мы не можем терпеть ни малейшей распущенности — бум! — обязаны пресекать любое нарушение приказов — бум! Мы должны взыскивать с нарушителей полной мерой, независимо от того, что за погоны этот нарушитель носит, рядового солдата или полковника, — бум! бум! бум!
Кулагин распалялся все более и более. Он отодвинул табуретку, чтоб не мешала, и по привычке рубил правой рукой воздух, будто он выступает не перед комиссией, а перед строем.
«Эх, Петр Иваныч, для чего ты так?»
