— Ведь имели же мы право на это! Имели!.. — воскликнул он. — Нужен нам Карпов, вот так нужен! Он прошлое наше, наша молодость… Да, да!
— Знаешь, — сказала Любовь Ивановна, — пусть он меня тетей Любой называет, ничего… Хоть бабушкой! Я думаю, в армию его не призовут, хоть и восемнадцать ему. Он же воевал! Учтут. Значит, пойдет учиться. С его характером, я думаю, ему лучше на заочный пойти или на вечерний…
Васюков посмотрел на нее, отвел взгляд и подобрал с пола мелок.
— Вот я и говорю, — задумчиво произнес он, — нужен нам Алексей. Каждому по-своему… Но что же выходит? Что мы сделали это для себя. А о том, как сам он к этому… Не подумали. Нет, не то! — насупился Васюков. — Не могли мы об этом тогда думать, не до рассуждений было. Ничего не сделав еще, не вырвав его оттуда, из огня! — он снова присел на корточки, застучал мелом по линолеуму.
— Я ему велосипед куплю с получки, — сказала Любовь Ивановна, — он меня до войны катал как-то… Мне жестко было на раме, а терпела. Паша, ты что? — спросила она. — Ты что это считаешь?
— Да так, — махнул он рукой, — на всякий случай… Но все равно не получается… Кто мог знать, что он обратно захочет?.. Нет, вру… Я знал, ждал этого… — положил мелок, отнял у нее нож и стал чистить картошку. — Вот ты всему институту готовишь, — улыбнулся он, — а мне кажется, что одному мне. Люба, а ведь у нас уговор был… Верну Лешку, и мы с тобой… Забыла?
— Толсто ты, Паша, чистишь… В блокаду за такие очистки тебе бы… — она поднялась, прошлась по цифрам, враждебно всмотрелась в них. — Если он здесь останется… Тогда ладно…
Васюков горько засмеялся.
— Останется… — произнес он. — Не могу я еще назад. Годы нужны… Есть, правда, другой ход, не назад, так… Но…
— Можно, я сотру? — она взяла тряпку и принялась торопливо, старательно уничтожать его расчеты.
— Сотри, — разрешил он, когда цифры уже исчезли, — сотри…
Дверь распахнулась.
— Карпова нет! — вбежала Таня. — Ушел!.. В форме…
— Ушел? — растерялся Васюков. — Туда?.. Но ведь…
Любовь Ивановна осталась одна. Кожура выбегала из-под ее ножа тонкая, кружевная.
— Леша картошку любит, — странно, словно в беспамятстве, улыбнулась она, — пюре… Он его на ноготь капает… И если капелька не стекает, значит… пюре густое…
На троллейбусах и трамваях, пешком Карпов пересек город… На него оглядывались. Изредка узнавали:
— Это тот… Который по телевизору…
Несколько минут Алексей ехал в жаркой и тесной электричке среди вооруженных гитарами туристов, и наконец вот он — тот самый овраг за тем самым косогором, ничейная земля. А вот и лес. За прошедшие годы он стал выше, кряжистее. За прошедшие годы… Странно сознавать, что прошли годы. Не за день ли вымахали до облаков эти сосны?
Карпов шел размашистым бесшумным шагом разведчика. А в лесу то и дело слышалось ауканье, позванивали гитары. Вот мелькнули впереди развешанные на ветвях платья и рубахи, донеслись голоса, звякнуло стекло…
Где-то здесь стояла караульная будка. А может, не стояла? Может, не убрали они с Васюковым часового, может, не ждали, покуда проснется второй немец, чтобы прикончить и его?
А вот и река. Мост должен быть где-то здесь. Да вот же он!
Карпов замер, пораженный открывшейся ему картиной.
Высокие фермы моста, повторяя формой радугу, могли бы соперничать с ней и цветом. Мост светился, сиял, сверкал…
Внизу, под обрывом, на песчаной полоске пляжа шумно плескалась детвора.
Сбежав к парапету, Карпов похлопал по розовому шлифованному камню и с облегчением вздохнул.
Сторонясь машин, навстречу ему торопливо шли Васюков и Таня.
— Нашли все-таки, — усмехнулся Алексей, — а где же… Любовь Ивановна?
— Осталась, — неопределенно ответил Васюков.
— Строго ты с ней… Слушай, Павел Егорович, это что же, новый мост, что ли? Говорили же, деревянный…
— Новый, — кивнул Васюков, пристально в него вглядываясь, — после войны построили.
Карпов обрадовался.
— После войны? Новый? Здорово! Значит, все в порядке? Старый взорвали?
— Взрыв я слышал… Может, ты его и взорвал…
— Взрыв? И в стороне могло ахнуть… Да и не взрывал я, даже не дошел до него… Нас же окружили!..
Васюков опустил глаза. Таня молчала.
— Каждый час дорог, — нахмурился Алексей, — сколько они снарядов по тому мосту пере… — он запнулся. — Что это?
Он только сейчас заметил стоявший справа от моста, почти у самого парапета, невысокий гранитный обелиск. На плоской плите подножия лежали цветы, а сверху несколько разноцветных пасхальных яиц.
«Алексей Петрович Карпов. 1924–1942».
Губы у него внезапно пересохли, в горле запершило.
— Значит… Значит, погиб я? Но я же… Когда? Я же жив!.. Живу!..
— Живешь, Леша! — сквозь слезы выговорил Васюков. — Живешь! Для того и работали столько лет, чтоб… вернуть тебя… Смерть обмануть. Теперь живи, Леша! Живи!..
