«От Степушки, от последненького, от счастья моего посылка».
И труском, труском по набитой между грядками черной тропинке. Скорей, скорей!
«От сынушки, от родименького».
Посылка — небольшая, с рукавицу. Сверток, обшитый куском плащ-палатки.
В хату пошла, чтобы не глазела почтальонша.
Ножницами вспорола шов, раскутала сверток.
Нож.
Тяжелый нож с ручкой из красного дерева, в железных блестящих ножнах.
Письмо.
Командир разведроты писал, каким храбрым был сержант Степан Княгинин. Писал, что этим ножом он «снял» девятнадцать фашистских часовых и за это посмертно представлен к званию Героя Советского Союза.
Писал старший лейтенант большими кривыми буквами. И большие, фиолетовые кляксы.
А этот нож от имени всей роты он посылает на память о сыне ей, матери.
Прочла эти строки Арина и сомлела. Сползла со стула на пол и замерла, а потом вдруг забилась в рыдании.
Никогда не плакала Арина. Не умела. Ни к чему оно русской бабе. Да и сейчас рыдала лишь потому, что была в беспамятстве.
Может быть, она так бы и не опамятовалась, может, не увидела больше белого света, да пришла на тот час сестра Глафира и отходила ее ключевою водой.
Всю ночь проплакали сестры, пожилые женщины, лежа на одной кровати, как в далеком детстве.
Утром Арина принялась за привычное дело — рыть ямку для тополька. Для пятого.
Знала, что нельзя пересаживать деревце, когда оно уже оделось в листву — завянет оно, пропадет. Но что делать? Надо.
Вырыла ямку. Потом пошла и выкопала тополек. Пока несла его по жаркому солнцу, завяли листочки. Она шептала:
«Ничего, ничего, оживете. Так надо. Оживете».
Села у стола, сложила на животе руки и долго смотрела на нож. Смотрела, как играло на нем солнце.
На красной рукоятке были какие-то зарубки. Ну да, девятнадцать. Это Степан отмечал. Он такой, ее Степан меньшой. Такой сильный и ловкий, как две капли похожий на своего отца.
Казалось ей, прикоснись она к рукоятке — и услышит тепло руки сына, ее жар…
Девятнадцать.
Осторожно, чтобы не коснуться смертоносного железа, Арина взяла его вместе с полотном, в которое он был завернут, вместе с письмом и понесла перед собой, боясь споткнуться, боясь уронить.
Опустившись на колени, положила нож на дно ямки, присыпала его немного землей и потом посадила тополек с увядшими листьями.
Посадила, сделала хорошую лунку под ним и наносила в нее холодной воды из родника, который сторожил Степан старший.
Стоят поперек дороги пять тополей. Уже четверть века стоят. Между ними пробился из земли и растет шестой. Он скоро будет им по плечо.
Каждый год девятого мая к Арине приходят из хуторской школы с учительницей дети.
Арина одевается в черное с белым, встречает ребятишек у калитки, ведет в хату и угощает чаем с пряниками.
Они читают ей стихи про войну, про победу, про доблесть. Потом они все вместе идут к роднику, к тополям и поют под баян песни про барабанщика, о голубях…
Арина слушает их, но никто не знает, слышит ли?
А однажды первоклашка Оля спросила у учительницы:
— Эта бабушка живая?
Учительница не нашлась, что ответить.
Бежит дорога, бежит, торопится мимо тех тополей.
