Нет, не низкий заработок, догадался Бенциан, был причиной того, что сторож сегодня так его встретил. По тому, как Залмен-Иося сдвинул, а потом надвинул пилотку на лоб, перекладывал из одной руки в другую свою толстую палку, парторг понял, что тот хочет сказать ему нечто гораздо более существенное. Райнес как бы невзначай уселся на низенькое сиденье стоявшей рядом лобогрейки и стал вытирать о траву запыленные сапоги. Сторож тоже присел, скрутил цигарку, затянулся и сказал:
— Зачем он приехал сюда?
— О ком вы говорите, реб Залмен-Иося?
— О вашем Мейлахе говорю. Взял моду приходить ко мне по ночам на дежурство, вести разговоры... А как начнет говорить, спаси и помилуй господи, камни плачут...
— Чего он, собственно, хочет от вас?
— И не спрашивайте... Что мне вам сказать — я потом еле доживаю до утра. Целую ночь пробыть одному среди мертвецов!..
— Но чего он хочет? — спросил Бенциан, повышая голос.
— Хочет, чтобы я ему сказал, почему мы их здесь оставили?
— Кого оставили?
— Ну, тех, кто не эвакуировался.
— Что?
Залмен-Иося огляделся, как бы не веря, чтобы спокойный и степенный Бенциан мог так крикнуть.
— Ну, а что у нас короткая память, он вам еще не говорил? Но напрасно он так думает. Мы всё помним! Уж если винить, то надо винить веру человека в чудо. Если бы не верили в чудеса, не было бы столько невинных жертв... Слыханное ли дело — мы их оставили... Где были ваши дети и внуки, реб Залмен-Иося?
— Как так — где? На войне.
— А что было бы с нашей страной, если бы каждый занимался только спасением собственной семьи? Значит, он сказал, что мы, живые, виноваты в гибели оставшихся семей и поэтому должны всю жизнь справлять траур, поститься, ходить по ночам на виноградник читать поминальные молитвы...
— Ну, этого я от него как раз, видите ли, не слышал.
Когда Райнес расстался с Залмен-Иосей, в небе уже недоставало множества звезд. Чувствовалось, что где-то совсем близко уже занимается день. Но в деревне все еще крепко спали.
Бенциан шел тихим, сдержанным шагом, словно боясь нарушить предрассветную тишину, и был занят тем, что вызывал в своем представлении образ Давидки. За две недели прошедшие с тех пор, как в поселке прибавился еще один житель — Давидка Райнес, отец видел его лишь один раз — накануне вечером, когда стоял под окнами больницы и прислушивался к крику своего наследника. У Давидки круглое личико, широкий носик и черные глазки — как у всех, светлой памяти, детей Бенциана. У него непроизвольно протянулись руки, и его сильное мужское лицо широко заулыбалось, словно почувствовало прикосновение теплых ручонок сына. Тут Райнес вспомнил слова, сказанные Мейлахом: «Бенциан уже должен был стать дедушкой, а становится лишь отцом».
На разные лады его здесь поздравляют, и, если бы не сегодняшняя встреча с Мейлахом, разговор с Залмен-Иосей, Бенциану никогда не пришло бы в голову, что эти слова Мейлаха имеют еще и иное значение: дескать, он, Мейлах, которому еще нет тридцати, не спешит стать отцом, ибо не уверен, что не может наступить время, когда о нем, о Мейлахе, скажут то же, что он теперь говорит про Бенциана... «История имеет повадку повторяться...»
— Нет, браток, — перебил сам себя Бенциан, — такое никогда не повторится, никогда! Именно потому, что люди в этом уверены, они так радостно подносят мне поздравления. До войны, когда у кого-нибудь рождался ребенок, радовались отец, мать, родственники, а теперь, когда на свет появляется дитя, веселится все село, все чувствуют себя как бы родственниками, ну а это надо понимать.
Углубленный в свои мысли, Бенциан не заметил, как оборвалась дорога. Широкое поле простиралось под темнеющей луной.
Безбрежное поле катило свои волны к звездному горизонту, а несшийся с гор ветер гнал волны назад, к дороге. Между одной волной и другой темнели лоскутья ночи, качались вместе с колосьями, непрестанно менявшими свой цвет — только что они были из чистого золота с еле уловимым голубоватым отсветом, а вот уже — сплошной черный массив. У края поля колосья качались легко и беззвучно, но чуть подальше плескались и шумели точно прилив и отлив неугомонного моря.
Таким же задумчивым, как и он сейчас, Бенциан несколько дней назад застал здесь Якова Бергункера. И в ответ на вопрос — что тут делает, на что он так загляделся? — тот привел ему притчу с зеркалом. Смысл этой притчи состоял в том, что поле встает перед человеком, как зеркало, — тот, кто увидит себя в нем, начинает верить, что нет той горы, которую он не своротит, и нет той пропасти, через которую не перешагнет.
Что на это сказал бы Бергункеру Мейлах, будь он в эту минуту рядом?
Луна уже почти полностью исчезла, далеко на горизонте протянулась золотая полоса, первый посланец восходящего солнца.
В село Бенциан возвращался быстрым, легким шагом. В одной руке он держал пустой колос, в другой — выбитые зерна. На них местами виднелись трещинки, открывавшие их белую мучнистую плоть. С особенным наслаждением Бенциан медленно и со вкусом разжевал несколько зерен. Остальные опустил в карман пиджака, словно собирался отнести их на мельницу.
