Действительно, происшествие было странное. Немного погодя все рабочие, в том числе и Базиль, поднялись, оделись, поели, собрались уходить на работу, а четверо белобрысых парней всё лежали себе, нимало не беспокоясь, и никто, казалось, кроме Базиля, не обращал на них внимания. Но все же нашелся, должно быть, такой, что доложил мастеру. Прибежал мастер, принялся ругать парней, ткнул одного кулаком в скулу, — парни и ухом не повели. Народ стал собираться к их нарам. Базиль подошел вместе с другими, смотрел и слушал, но ничего не понимал, бессмысленная ругань мастера ровно ничего ему не объясняла.
Вот мастер принялся отгонять всех от нар, ругал уже не парней, а тех, кого отгонял от них, и наконец самолично погнал всех на работу. И все пошли. Все, кроме тех четырех. Они остались, потешаясь над суетливостью мастера, над тем, что он на ходу совал кулаком в чью-то шею, затылок и все попадал в воздух, потом изловчился и угодил, но уже в другой затылок.
Вышли на двор. Шагая со всеми, Базиль начал, кажется, понимать (как часто он что-нибудь важное понимал не сразу). Для подтверждения догадки он обратился с вопросом к своему наводчику. Тот равнодушно ответил, едва шевеля губами:
— Не хотят.
— Чего не хотят? — добивался Базиль.
— Травиться, — буркнул наводчик.
Базиль ахнул и завернул обратно, бегом в барак.
— Куда? — кричал ему вслед мастер. — Куда, сукин сын?
Забежав в барак, Базиль прокричал еще с порога:
— Ребята!
И, подбежав к ним, едва выговорил от волнения:
— Ребята, бежим вместе!
Парни захохотали.
Сейчас уж и в самом деле они засмеялись над ним. Базиль отпрянул, и это было так же смешно. И над этим захохотали парни.
— Я хотел с вами, — растерянно сказал Базиль. — Чего смеяться?
Можно было ожидать, что они опять загогочут. Но парни, как сговорившись, все четверо поглядели на Базиля вполне серьезно, и один сказал даже строго:
— Чего не смеяться, пока можно. Завтра вот отобьют печенку, так не очень-то посмеешься.
Другой потянулся и сказал с упоением:
— Ух ты, завтра! Чего только будет!
— А чего будет? — спросил третий.
Четвертый был самый младший. Он сказал наставительно:
— То будет, что, может, нас не будет.
— Что ж, — сказал первый, обращаясь к Базилю, — если того же себе желаешь, ложись с нами рядом. Можно ему с нами, ребята?
Ребята захохотали.
— Ложись! — скомандовал старший. Базиль послушно взобрался на нары.
— Только помни, — сказал старший, — бежать мы никуда не побежим. Так вот и будем лежать.
— Так ему обиднее, понимаешь, — сказал второй.
— Злее, значит, — пояснил третий.
— Кому? — спросил Базиль.
— Берду. Мы лежим, а ему берданку спирает. Эх, скажет, не хотят работать, мерзавцы.
Парни оживились, и каждый стал думать вслух, представляя злобу хозяина.
— Уж мы ему досадим!
— Он-то на нас рассчитывал!
— Нас бы ему надолго хватило.
— Вот мы какие!..
— Чего толковать, здоровые!
Они с восхищением оглядывали друг друга, напруживали руки, грудь и важно откашливались.
— Вы — братья? — спросил Базиль, совсем освоившись.
— Не, — ответили все в один голос.
— Почему вы других не подговорили?
— Куда этим дохлым! — презрительно сказал старший. — Им обещали пенсию дать, когда работу закончат.
— Лешего им дадут, — сказал младший.
Базиль лег поудобнее и закинул руку за голову.
— Да, — сказал он задумчиво, — пенсию не дадут.
— Пенсиев нам и не надо. Мы все здоровые, — сказал младший. — Нам подавай другое…
— Чего другое?
— А вот чтобы мы здоровые остались.
Базиль заволновался.
— Но ведь вы говорите сами, изобьют завтра? Может, насмерть… Как же тогда?
Парни захохотали. Их рассмешило его недоумение.
И Базиль уж не обижался, напротив, он любовался отчаянными парнями, и ему казалось, что выход найден: стоит положиться на них, и все будет обстоять очень просто.
Он жалел об одном лишь — что он не умел шутить и никогда не умел веселиться. А как бы это теперь пригодилось: они бы признали его своим.
Все обстояло просто. Ночью Базиль лежал на широких, просторных нарах один, ни справа, ни слева от него никого не было. Его не захотели и слушать, когда тех уводили, когда он твердил мастеру и полиции, что он вместе с теми.
— Проспишься, очухаешься, — сказал мастер и доброжелательно ударил Базиля в висок.
Парней увели. Наступил вечер. Люди пришли с работы, легли спать, никто и не вспомнил о парнях.
Была ночь. Люди спали. Базиль ничего не хотел решать. Он бормотал, смотря на фонарь в углу:
— Миша! Был Миша, ямщик мой, — я его потерял, никогда не видал больше. Был дядя Корень, — его потерял. Были четверо, — их потерял. — Базиль водил руками по нарам, трогал то место, где они недавно лежали. — Четверо, — бормотал он, — их уже нету. С кем я теперь?
Он злобно стучал зубами, оглядывая барак. Обреченные люди храпели. Базилю было их жалко, и в то же время они были ему противны.
«Падаль, — думал Базиль, — мертвечина. Я — подлый, а они — мертвечина».
Присев на корточки с краю нар, он с тоской смотрел вдоль барака, потом осторожно слез на пол и на цыпочках, крадучись, побежал к фонарю.
