«Так вот почему, — догадался Ефрем, — он такой большой и тихий, а иногда хочет быть громким («Святая роскошь!»). Под водой поневоле бываешь тише воды — никто тебя не слышит, а хочется пошуметь, побузить, воду поморщить!»
Дома сначала еще шутил. Даже с тетушкой. Отправляясь ко сну, говорил из-за стенки:
— До свиданья! Спокойной ночи! Не забудьте заземлить вашего кота!.. Не то он у меня под постелью нагадит…
Через несколько дней стало скучно.
Ни братьев, ни сестер у Ефрема не было. Мать умерла лет десять назад.
С отцом виделись редко.
Отец Ефрема был землемер. Он представлял собой разновидность уездного скептика — скептика, занятого хлопотливой службой, которому вслух сомневаться некогда. Он прорывался лишь изредка, в беседе с гостями, за стаканом вечернего чая с лимоном.
Дальше легкой беззлобной шутки не шел.
Передразнивая, например, уездных ораторов, повторял и преувеличивал забавные их обмолвки:
— Эти буржуйские сынки из-под мягких диванов!
— Эти крокодилы своими медвежьими лапами!
Над работой своей он никогда не смеялся.
Спорить Ефрем с ним не пробовал: не хотел ссориться. Да и виделись редко.
Когда Ефрем приезжал на каникулы, он замечал, что отец странно приглядывается к нему. Приглядывается как-то обидно, будто брезгливо, будто желая сказать, как почему-то казалось Ефрему:
«Экой пройдоха-парень растет! Этот без мыла в баню залезет — чужим вымоется…»
Впрочем, это было не столь уж обидно: Ефрем всегда страшился обратного мнения — чтобы не вздумали его принимать за раззяву. «Парень-пройдоха» звучало для него куда приятнее.
В общем, в доме было скучновато.
«Узкое поле для деятельности, — думал Ефрем, — дом, огород, сад; сад, огород, дом. Что, если мне отправиться в клуб профсоюзов? Кстати, мне нужно встать на учет».
В один из многих бездельных дней, кажется, в пятницу, он отправился в клуб.
Клуб стоял на базарной площади.
Местные профсоюзники замыслили было перевезти, по-американски, весь дом целиком поближе к реке, к стадиону — подняли дом на домкраты, да так и оставили. Обретаться в нем теперь было страшно и холодно — в щели пола дул ветер.
Клуб был нелюдный.
Развлекаться в нем не умели — все ждали, когда дом переедет на двести пятьдесят метров ближе к реке, — вот тогда заживут веселее.
Ефрем побродил, поскучал, никого из месткомщиков не нашел, — заглянул на кухню. Там плакала дюжая уборщица.
Ефрем отступил в конфузе и прошел на крыльцо.
В мусорном ящике лежали анкеты. Масса каких-то анкет. Ефрем полюбопытствовал, почитал. Одну, другую. Анкеты были школьные. По-видимому, представляли собой педологический материал.
По содержанию примерно такие:
Школа I ступени, 12 лет. Социальное положение родителей: пенсионер. Пол: мужской.
— Агентом уголовного розыска. Потому что этим делом люблю заниматься.
— На агента угрозыска. Потому что они трезвые.
— Наган. Чтобы служить агентом угрозыска.
— Служба агента угрозыска. Потому что нет других интересов.
Другая анкета:
Школа I ступени, 12 лет. Земледелец. Женский.
— Учительницей. Потому что будет свободное время.
— На одну девочку. Потому что у нее хороший характер.
— Жизнь. Потому что без жизни никуда не пойдешь.
— Путешествия. Потому что там бывают несчастные случаи.
— Учение. Потому что без учения тьма.
Анкеты оказались одна другой интересней: неожиданные ответы, удивительные желания, поразительная целеустремленность — все это захватило Ефрема настолько, что он просидел на крыльце до сумерек, успев прочесть все анкеты. Штук пятьдесят! Замечательно!
А через день опять стало скучно.
Однажды, переодев брюки, Ефрем обнаружил в правом кармане объемистое письмо. По исследовании оказалось, что это, собственно, два письма, вложенные в один конверт. На конверте серели следы не то грязных поцелуев, не то — чьих-то лапок…
Одним словом, то были письма супругов Кудиновых супругам Илюше и Клавдии.
Как они попали к Ефрему?
