Самолеты работают на оперативных точках, они подкармливают и опыляют посевы зерновых. Над полями полыхают малиновые зори со вздохами легкого ветра и перепелиным убаюкиванием. Летим в маленький городишко на реке Битюг, несущим свои воды в тихий Дон. Через полтора часа приземляемся на зеленую, бархатистую от росы лужайку, подруливаем к балку, выкрашенному под цвет весеннего неба. После доклада командиру о прибытии едем в городок искать жилище на время работы. Городок весь в белой пене цветущих садов. “Хрущи над вишнями гудуть”, домики все светлые, чистые, с веселыми мытыми окнами… Небольшое зало, в углу пианино, зеркало, завешенное черным, закрытый темно-алый, выкрашенный гроб. На крышке одна ветка цветущей сирени. Обхватив гроб руками безжизненно висит женщина, на ее плече лежит вздрагивающая рука мужчины. Его лицо с ямами глазниц опущено, острый подбородок упирается в грудь, из черноты глаз на волосы женщины и крышку гроба падают слезы.
. . .
Командир самолёта Сидоров рассказывает.
«В субботу закончили подкормку, я отпустил второго пилота на выходной домой – тут недалеко. Самому нужно было подбить итоги, механик остался покопаться в машине. В воскресенье после обеда вдруг прибегает сторож стоянки самолетов Пахомыч и, схватившись за голову, еле выдохнул: – Сгорели! Тут же подъехал милицейский газик. Проехали на площадку, подъехали к ферме на излучине реки. На ее месте был один пепел, кое-где сизым дымком тлели головешки, прогоркло пахло паленой шерстью. Пожарные спокойно прохаживались по пепелищу. Это они на тросе вытащили «аннушкин» скелет и не спеша стаскивали к нему сгоревших телят, ягнят, раздувшихся как бочонки. Подошли к тому, что осталось от самолета. Заглядываю в кабину. Там два обгоревших пня с короткими сучьями. Не могу представить, что это они, гоню от себя страшную мысль, а сам знаю, что это они.»
Сидоров умолк, глаза его влажнеют, губы начинают подрагивать. Молчим… Командир мнет пальцами папиросу, от балка пахнет смолой и краской, за углом повизгивает долговязый щенок на привязи. Сидоров продолжил: «Гриша, со слов Пахомыча, к самолету пришёл с Сашей, нарядные, держась за руки»…
Сашу мы все хорошо знали, она была такая ясная, светлая, стройная. Знала очень много стихов. Забрасывала нас ими как листвой в осенний листопад. Сколько она их знала!
«Ты, Пахомыч, не путайся под колёсами, я Сашеньке хочу кабину показать», – сказал Гриша. Пахомыч ушел за балок к щенку. «Потом,– говорит, – слышу мотор затарахтел, я выбежал, а самолет уже покатился, оторвался, немного повисел в воздухе и круто полез вверх… затем вроде как бы остановился, постоял-постоял, накренился и рухнул прямо на ферму. Поднялся клуб черного дыма, что то бухнуло и взметнулся огонь».
Поговорили мы и с самим Пахомычем. Жилистый, с медлительностью пасечника-лесовика, он был белый как прошлогодняя ячменная солома. «Виноват, это я их загубил, казните – и поделом мне – чего уж тут», – с солдатской прямотой говорит он.
В самом деле, кого винить. Можно конечно и успокоится словами следователя Ершова, который вину вменил механику – «погиб через меру недисциплинированности и преступных возможностей».
Пересчитаны убытки нанесённые колхозу. Выглядят солидно, и если все эти рубли сложить в наволочку, то получится подушка намного толще той, на которой я сплю в «Доме колхозника». Сидя у следователя, читаем написанное на сереньком листочке с расплывшейся печатью, оно кажется невероятным. «При вскрытии трупа механика Г.А. Митрова обнаружено присутствие алкоголя».
Из оцепенения нас выводит голос Ершова: «Вот это те граммы, которые, можно сказать, перетянули меру дозволенного. Вот вам и «хороший парень»».
Взлетаем, смотрим на промелькнувшее внизу черное пятно, где стояла колхозная ферма. Летим низко над поймой реки, цветущими садами, зеленью полей. Везем останки механика, везем еще одно горе под крышу родительского дома, в котором повторится всё то же, как и в этом городке над извилистой речкой.
. . .
На оперативных точках работают самолеты. Нужно как-то так сделать, так обмозговать, чтобы не гибли люди, машины, чтобы самолеты списывались по старости, а авиаторы парили подобно орлам, а не лежали в сырой мать-земле раньше срока, написанного на роду. Может случай этот единственный как молочный завод в нашем городе? Но по бумагам видно, что кое-где… Да вот в Красноярске было. Увидели с вертолета молодые летуны медведя, добывавшего себе харюзков из таежной реки. Сделали они пару выстрелов по нему, полагали убитым, и примостились «охотники» на галечной косе чтобы забрать трофей. А миша тем временем очухался и угнал их в тайгу. А вертолет помял так, что только в металлолом. Охотников через семь дней еле из тайги извлекли. Ну, они и признались, что перед охотой приняли «её» на борт. Вот она их и вынудила на зверя пойти.
Да… нужно выработать такое мероприятие чтобы по действию и суровости впиталось в сознание каждого и действовали от краюшка до краюшка нашей земли и во всех клетках мозга.
