Историю угнетают, считают, что она даст тайм-аут нашим мучителям. Мы никогда не увидим засаленный край пожелтевшей скатерти, кофейное пятно, корешок чековой книжки. Нам покажут лишь красивую сторону событий. Однако, если хорошенько вглядеться в фотографию Чемберлена и Даладье рядом с Гитлером и Муссолини в Мюнхене прямо перед подписанием бумаг, можно заметить, что французский и английский премьер-министры не слишком горды. И все-таки они ставят свои подписи. Пройдя по улицам Мюнхена под рев немыслимой толпы, встречающей гостей нацистским приветом, премьер-министры подписывают бумаги. И на фотографии Даладье стоит в шляпе, он немного смущен, поднял ладонь в знак приветствия, а Чемберлен держит шляпу в руках и широко улыбается. Этот неутомимый ремесленник мира, как его называют в новостях тех лет, прыгает на перрон между двумя вереницами нацистских солдат.
В этот момент воодушевленный комментатор гундосит, что четыре главы государств: Даладье, Чемберлен, Муссолини и Гитлер, движимые жаждой мира, позируют для будущего. История превращает этот комментарий в смехотворный треп и дискредитирует все новости тех времен. Кажется, в Мюнхене зародилась огромная надежда. Те, кто это говорит, не понимают значения слов. Они говорят на языке рая, где все слова друг друга стоят. Чуть позже на «Радио-Париж» (шестьсот сорок восемь метров на длинных волнах) после музыкальной паузы Эдуард Даладье рассказывает о том, как все прошло. Он уверен, что мир в Европе спасен — так он говорит. На самом деле он в это не верит. «Дураки! Если бы они только знали!» — наверное, прошептал он, спускаясь с самолета, ликующей толпе. В этом нищенском бардаке, где уже готовятся худшие события, загадочное уважение лжи доминирует. Действия перечеркивают факты; и заявления наших глав государств скоро подхватит ветер весенней грозы и унесет, словно крышу из листового железа.
Чтобы увековечить присоединение Австрии, организовали референдум. Оставшихся оппозиционеров посадили. Священники с кафедр призывали голосовать за нацистов, и в церквях украшали стены свастикой. Даже бывший лидер социал-демократов призвал голосовать за нацистов. Почти никто не возражал. 99,75 % австрийцев проголосовали за присоединение к рейху. И пока двадцать четыре добрых малых, упомянутых в начале этой истории, духовенство великой немецкой промышленности, изучали дробление страны, Гитлер совершил то, что можно назвать триумфальным турне по Австрии в честь большого события. Всюду его встречали торжественно и празднично.
Однако накануне аншлюса произошло более тысячи семисот самоубийств за одну неделю. В скором времени упоминание о самоубийствах станет расцениваться как акт сопротивления. Некоторые журналисты осмелятся написать «умер неестественной смертью»; репрессии быстро заставят их замолчать. Найдутся другие формулировки, которые не повлекут за собой неприятных последствий. Так, имена покончивших с жизнью остаются неизвестными, как и их точное число. На следующий день после аннексии в «Ное Фрай Прессе» еще можно было прочесть четыре некролога: «12 марта, утром, Альма Биро, чиновница сорока лет, перерезала себе вены бритвой, прежде чем открыть газ. В ту же минуту писатель Карл Шлезингер в возрасте сорока девяти лет выстрелил себе в висок. Экономка Хелен Кунер в возрасте шестидесяти девяти лет тоже покончила с собой. Во второй половине дня должностное лицо Леопольд Бин в возрасте тридцати шести лет выбросился из окна. Причины самоубийств неизвестны». Пошлая, лицемерная приписка. Тринадцатого марта причины самоубийств были известны всем. Всем. И кстати, стоит говорить не о причинах, а об одной-единственной причине.
Альма, Карл, Леопольд и Хелен, возможно, из окна видели, как по улицам волокли арестованных евреев. Им было достаточно увидеть тех, кого навсегда заставили замолчать. Им было достаточно увидеть человека, которому на затылке прохожие нарисовали крест в виде «Т», ту самую фигуру, которую канцлер Шушниг носил на лацкане пиджака. Было достаточно услышать, угадать, вычислить, представить, прежде чем все произойдет. Было достаточно увидеть улыбки людей, чтобы узнать.
