— Что за дикая мысль! Лучше видеть тебя дезертиром, вычеркнутым из списков, как пропавшего без вести, чем превращенным в колониального администратора. Перестань-ка использовать религиозные абсолюты в качества пояса целомудрия и переспи с девушкой. При некотором везении мы смогли бы представить эту планету в Братство, миров.
— Права МУКа не распространяются на одинокие, но равные нам планеты, — указал я. — И тогда кузен Лерой, в силах которого помочь мне добиться назначения колониальным администратором, никогда не выбьет для меня должности посла. Он не в ладах с государственным управлением… Кроме того, мы не можем представить Харлеч на соискание статуса.
— Почему? Ты же преподаешь им право и обрабатываешь их Высшим Бытием. Юноши и девушки не наги и им предназначены раздельные туалеты.
— Здесь нет военных, — уныло сказал я, — Харлеч не сможет защитить себя от агрессоров.
— Защиту можно создать за шесть месяцев. Трилоны можно переделать в лазерные батареи и выбить любой космический флот за пределы галактики.
— Но это же будет нашим вмешательством!
— Нет, не твоим и не моим, пока мы работаем на МУК. Подумай лучше о том, что сделает МУК с этой планетой. Через шесть месяцев эти университеты станут заводами, производящими дешевые транзисторные радиоприемники, а наши студенты будут ткать ковры пальцами ног.
— Так ты не хочешь, чтобы здесь возникла колония? — в изумлении спросил я.
— Черт возьми, конечно, не хочу! Я — ирландец. Эта планета не создана для грязной империи писсуаров, производства ковров, пошлости и проповедников.
— Ты слишком забываешься, парень, — напомнил я ему, — даже для пьяного нищего ирландца. За одним исключением, эти отвратительные существа являются ходячими единицами обусловленного поведения, подчиненными капризам декана, возможно, даже не существующего… — здесь я спохватился. В гневе я выдал суть моих тайных размышлений и тут же поспешил отвлечь его внимание, — у них не больше шансов получить статус «хомо сапиенс», чем у земляных пчел. Твои разговоры — измена.
— Да, мой приятель-предатель. Ну кто бы говорил об обусловленном поведении! Да ведь тебе промывали мозги с того самого дня, как ты появился на Мэндэне.
— Я никогда так о тебе не думал, О'Хара, — укоризненно сказал я.
— Ты никогда не думал, Адамс. Тебя обрабатывали так, чтобы ты не думал. Так что, пойди и поразмышляй об этом, созерцатель.
— Я ухожу, — сказал я, — но не произноси ни слова. Еще одно крамольное замечание и твой курс будет обучаться обряду земных похорон, твоих похорон.
Я соскользнул со стула и отступил, сжав кулаки и приготовившись к нападению, но к чести Реда, он не сказал ни слова. Несколько минут спустя я раздумывал и не только над тем, что он сказал, но и над тем, чего он не договаривал. Сдерживал ли он свой язык из страха передо мной, или из опасения того, что я в гневе совершу какое-либо действие, которое подвергнет опасности мою душу? Я никогда не мог понять Реда.
Его слова, хотя и высказанные в гневе, взволновали меня. Я не был автоматом. Космонавты не проповедуют Слово, к тому же я, тоже считал этих существ равными людям. И все же я воспользовался бы любыми технологическими достижениями, а таких было много, которые привели бы к потере любых прав харлечиан на совместные права с хомо сапиенс.
Для добра и по моим личным причинам Харлеч должен стать колонией Земли.
Предпринимая следующий шаг, я, не задерживаясь на политических мотивах, изложил свой план Каре, объяснив лишь, что мне нужно будет оставить Харлеч и вернуться обратно в конце года. Она внимательно слушала, пока я объяснял ей, что больше не могу видеться с ней, разве что только по официальным причинам, таким, как, например, лекции.
Хотя мое решение удручало ее, она выслушала его довольно храбро.
— Любовь не изменяют краткие часы или недели, — только и сказала она, — наоборот, они подтверждают ее даже на краю гибели.
— Слава небесам, — сказал я по-английски, так как на ее языке «небеса» означали «Харлеч», — за твой всепонимающий ум. Ред хотел обвенчать нас без проволочек.
— А может ли учитель Ред обвенчать нас? — спросила она.
— По закону, да. По духу, нет… Кара, как моя жена и плоть от плоти моей, думаешь ли ты, что сможешь остаться верной мне в мое долгое отсутствие?
— Я отправлюсь, мой любимый, в уединение, в лососевый рыбопитомник. Хотя любовь — уже не любовь, если она меняется, когда обнаруживается измена, но я не могу понять этой стороны твоего духа. Если твоя любовь ко мне духовна, как ты говоришь, почему мы не можем посидеть и поговорить о любви?
Ее английская речь, в духе «мыльных опер» очаровала меня; очевидно в увеселительной среде любимцев Реда выросли довольно сносные писатели, но я перешел на харлечианский язык, чтобы ей было понятней.
— Повелевать должен мой дух, но моя плоть слаба.
— О! А я думала, что твоя плоть сильна.
— В этом-то и проблема. Когда я возле тебя, я хочу, дословно, слиться с тобой, и я мог бы это сделать, если бы ты повелела, но дух говорит мне, что это было бы нехорошо. И все же голод моей плоти может взять верх над духом.
