– Вот она, настоящая мудрость. Есть люди, которые не желают извлекать уроков из прошлого… Знаешь, за сколько продали картину Гогена месяц назад в Лондоне? За триста миллионов старых франков. Твой отец не прогадает. Постой, я подпишу картины… А то сейчас надо смотреть в оба, кругом столько подделок!
Кон дважды расписался “Чингис-Кон”. Подпись выходила у него лучше всего. Фернан Жилет был в восторге.
– Главное, берегите картины от сырости, – посоветовал Кон. – А то пропадут.
– Не беспокойтесь, мы сохраним их в лучшем виде. Мой отец действительно был другом месье Гогену. Вот смотрите, что я вам покажу.
Он достал из кармана сложенный листок бумаги и аккуратно развернул. Кон подошел поближе к лампе и прочел:
Кон долго смотрел на записку. Он несколько раз перечитал список лекарств, стараясь как следует все запомнить, от серой ртутной мази против лобковых вшей и бальзама от геморроя до морфия и шафранно-опиевой настойки от болей. Полный набор – Гоген был поистине образцовым обитателем Дома наслаждений.
Он вернул записку Фернану Жилету.
– Попробуй предложить это в Музей человека в Париже, – сказал он на прощание.
Потом вышел на пляж, поднял глаза к небосводу и стал искать созвездие Пса.
– Слушай, Кон, ты так себя уморишь!
– Ну и что? Ты не понимаешь, что такое призвание. Бальзак работал по семнадцать часов в день и из-за этого отдал концы. Вот что такое искусство!
Он собрался с силами и снова взялся за дело. В сущности, он жаждал не оргазма, а того, что за ним следует, – нескольких блаженных минут забвения, полного покоя и неуязвимости для внешнего мира. Только в эти мгновения ничто не могло его раздосадовать или вывести из себя.
Над ними большой
Они уже два дня путешествовали по острову. Кон давно собирался взять с собой Мееву, чтобы она попозировала ему в самых живописных уголках Таити.
– Знаешь, Кон, я в конце концов разозлюсь. Встань так, повернись туда… Надоели мне твои картины. Ты что, не можешь трахаться просто так?
– Могу. Но когда вокруг красиво, это гораздо лучше. Фон необычайно важен. Возьми вот, к примеру, итальянскую живопись. Им мало было, чтобы Христос истекал кровью на первом плане, они непременно изображали вокруг великолепный пейзаж. Им хотелось, чтобы наслаждение для глаз было полным.
Меева с любопытством посмотрела на него:
– Слушай, а почему ты все время говоришь о Христе? Это фью.
Кон испугался. Видимо, он плохо следил за собой.
– Разве я говорю о Христе все время?
– Да, без конца. А когда не говоришь, это еще хуже.
– Как хуже?
Меева замолчала. Она подтянула к себе лист папоротника и вытерла ноги и грудь.
– Вот так – хуже.
– Ты можешь объяснить почему?
– Не знаю… В общем… Э меа хаама. Мне стыдно. Если ты не прекратишь, я больше не смогу с тобой. Я робею. Иногда кажется, что ты вроде как святой или что-то в этом роде.
У Кона мурашки побежали по коже. Между тем было тридцать пять градусов в тени. Он открыл рот, чтобы оправдаться, но предпочел сделать это иначе, и через десять минут Меева не только забыла все свои опасения, но и обозвала его бесстыдником, после чего Кон, успокоившись, заснул в ее объятиях, а старые усталые тучи, пришедшие откуда-то со стороны островов Антиподов, тащили над ними по небу свои лилово-чернильные туши.
