Мое тело вспыхивает от мимолетного прикосновения, и в голове возникает образ ее обнаженного тела подо мной. Руки подрагивают, когда я представляю, как снова касаюсь ее кожи, ощущая ее тепло. Забыл уже, насколько это может быть приятно, и чем больше она говорит — пусть и неловко, и напряженно — тем больше хочется узнать вкус ее пухлых губ.
— Я могу мыть, а ты будешь вытирать? — предлагает она, вырывая меня из мыслей. — Или наоборот?
— Не важно, — отвечаю, пока она берет сковороды с плиты и ставит их в раковину. Не понимаю, почему так трудно не смотреть на нее. Возможно, всё дело в том, что я давно не был рядом с людьми. Она дает мне представление о том, какой моя жизнь могла бы быть, если бы я был другим. Если бы не убивал каждого, кто оказывается рядом.
Отмахиваюсь от этих мыслей и хватаю полотенце, вытирая и убирая всё на места, пока она моет посуду. Мы заканчиваем быстро, и я остаюсь на кухне с ней, протягивая полотенце, чтобы она могла вытереть руки. Она вешает его на ручку духовки, затем поворачивается и идет в гостиную, где на диване растянулся Ганнер.
— Постой, — окликаю ее. — Нужно позаботиться о твоей руке.
— Я могу просто снять пластырь, — смеется она, ее голос мягкий. Она изо всех сил старается не быть обузой, и мне почти становится стыдно за свои слова, сказанные ей ранее. Но это правда. Я не хотел, чтобы она была здесь. И всё еще не хочу.
Но, тем не менее, она здесь. И я хочу снова к ней прикоснуться.
— Я сам.
Эмерсин замирает, и я замечаю темное пятно от воды на ее свитере.
— Ладно, — она подходит, останавливаясь в шаге от меня и протягивает раненую руку.
Сердце грохочет в ушах, когда я беру ее запястье и другой рукой аккуратно снимаю повязку. Она не морщится, и я вижу обожженную кожу вокруг закрытой раны — зрелище возвращает меня в прошлое. Я не слышу, что она говорит. Всё, что я слышу — это щелчок затвора и вопли, озаряющие сознание, а адреналин захлестывает всё тело.
Рот пересыхает, внутренности сжимаются от надвигающегося волнения.
Отпускаю ее руку, когда слышу, как звенит ошейник Ганнера, и в следующую секунду он оказывается рядом, тычась в мою ногу лапой. Резко выдыхаю, и жажда схватить оружие исчезает из сознания. Жалобное поскуливание пса заменяет хаос в голове, пока я глажу его черную шерсть.
— Ты в порядке? — ее голос доносится до меня, и я не знаю, что ответить. Никто не задавал мне этот вопрос. Больше некому.
— Да, он просто хочет на улицу, — хрипло говорю, отводя взгляд, пока веду его к задней двери. Заднее крыльцо застеклено, и, хотя на улице чертовски холодно, нужда есть нужда. Ганнер делает свои дела на искусственной траве — это лучше, чем ничего. Открываю дверь, и резкий ветер врывается в дом.
Не оборачиваюсь, когда выхожу на улицу с собакой. Вряд ли она понимает, какая угроза здесь таится. И так даже лучше. Глубоко вдыхаю. Резкий ветер жалит сквозь рубашку, напоминая, что я всё еще жив, и я закрываю глаза. Ее присутствие здесь — испытание на самоконтроль, мне не помешает тренировка. Может быть, она — мой вызов.
— Куртка нужна? — Эмерсин высовывает голову из двери, сморщив нос. — Здесь же дубак.
Качаю головой.
— Нет.
Ее зеленые глаза цепляют меня, и внутри поднимается горечь реальности. Она каким-то образом делает так, что мне не хочется быть психом с винтовкой.
— Точно?
— Да, иди спать, — мой тон резкий, почти высокомерный. Знаю, что звучу как засранец, но она не понимает, что еще минуту назад я подумывал ее убить.
— Я не очень хочу спать.
Сердито смотрю на нее, качая головой.
— Я не спрашивал, хочешь ли ты.
Она ничего не говорит, и пока ветер завывает и снег бьет в стекла, она исчезает внутри. Дверь закрывается тихо, и я остаюсь с Ганнером еще на несколько минут, пока он заканчивает свои дела. Этот пес был подарком от брата, когда меня демобилизовали…
И мне интересно, даже находясь под землей на глубине шести футов, он всё еще думает, что эта чертова собака сможет меня вылечить?
— Если бы он только знал, — рычу, глядя на то место, где все мои грехи похоронены под снегом. Отключаюсь на несколько секунд, и когда пальцы начинают неметь, возвращаюсь внутрь, и осматриваю комнату.
Ее сумки исчезли, и, скорее всего, она затащила их в спальню. Единственные следы ее присутствия — пара джинсов и женские туристические ботинки у камина. Она их забыла. Мой взгляд скользит по коридору, когда я прохожу мимо, направляясь на кухню. Выключаю свет, позволяя дому погрузиться во тьму, освещенную лишь угасающим огнем в камине.
Проверяю время, уже достаточно поздно, чтобы я мог попробовать уснуть. Но… именно в этом состоянии и зарождаются мои самые худшие порывы. Всё начинается с того, что я ложусь, а потом просыпаюсь, заблудившийся в собственных мыслях.