Собственно говоря, сердиться на корабли было не за что. Они пришли служить, когда других не было, и служили хорошо. У землеотвозных шаланд открывающееся днище и воздушные ящики вдоль борта; значит, в трюмах до ватерлинии вода. Поверх этой воды наложили дощатые настилы, а на них устроили артиллерийские погреба. Ледокол подняли со дна, назвали «Знамя социализма», поставили пушки и сразу пустили в дело. За два года подводного плавания на нем погнило все дерево. Новые помещения заканчивали на ходу: внизу работают плотники, а наверху стоит у заряженных орудий ходовая вахта. Два раза принимали бой, и от стрельбы сыпались недостроенные переборки. Тогда начинали заново.
— Строительство! — пробормотал командующий.— Строить можно в тылу, а тут безобразие, а не тыл. Белые развлекаются всякими операциями, а из Москвы по рельсам приплыло высшее морское командование. Срочность! От этой срочности в бою происходят нежелательные чудеса. И потом команды. Гонят людей со всех четырех морей, а которые из них моряки — неизвестно.
Здесь я должен заметить, что пессимизм командую-щего был необоснован. Моряков узнавали очень просто. Прибывшего спрашивали:
— Где плавал?
— На Балтийском море.
— На каком корабле?
Почему-то чаще всего — на «Рюрике».
— А на гальюне плавал?
Если отвечал — плавал, гнали в пехоту, потому что гальюн — значит уборная.
Но пессимизм командующего, кроме того, был случаен и ограничен лишь до известной степени: он проявлялся только перед обедом. И от этой мысли командующий улыбнулся.
Что с того, что у противника настоящие канонерские лодки и даже миноносцы, а в тылу весь Севастополь, Свое дело верное.
— Весело, — сказал он.
— Ничего не весело, — ответил комиссар, тоже думавший о высшем морском командовании. — Десант, заслон, обстрел, заградительная операция, все сразу и все в порядке боевой срочности, — засмеялся командующий. — Деловой мужчина. И, бросив окурок в воду, пошел к торговкам. Он очень любил арбузы и безошибочно выбирал их на слух.
Расставив циркулем ноги, сжав арбуз широкими ладонями, склонив голову набок и прищурившись, стоял командующий, а перед ним стоял флаг-секретарь. Флаг-секретарь был очень молод, одет во все белое и очень розов. Фамилия у него была французская и знаменитая.
— Товарищ командующий, — с трудом выговорил он, — телефонограмма из Бердянска.
На флотилии был необычайный процент французов. Предки их в свое время бежали из Франции, чтобы не стать синими, но потомки загладили их вину, став красными, а не белыми. Кровь в их жилах текла голубая. Патони-Фантон, де Веррайон, Дандре, Гизи, Бернард де Граве. Самого флаг-секретаря звали Василий Фуше де ля Дюбуазель, а называли Васенька-писсуар а ля Мадемуазель.
Сейчас он был сильно взволнован, но командующий продолжал внимательно выслушивать арбуз, и это действовало успокоительно. Флаг-секретарь начал понимать, что двумя делами сразу заниматься не следует, а начав одно, надлежит его закончить. Что мелочей на морской службе не бывает, а потому арбуз — тоже дело.
— Даю сто, — сказал наконец командующий, и торговка немедленно согласилась. Это была хорошая цена, не слишком дорогая, но и не слишком дешевая.
Оперативные телефонограммы не следует читать где попало. Поэтому командующий направился к сходне «Буденного», на котором помещался его штаб. За командующим пошел комиссар, увидевший телефонограмму, а за комиссаром Александр Андреевич Сейберт, начальник дивизиона канонерских лодок, увидевший арбуз.
На развернутом синем листке оказалось свидетельство о чьей-то смерти. Оно было неинтересно и неудивительно. На таких использованных бланках велась вся оперативная переписка. Но на обороте были две строки крупных карандашных букв.
Командующий прочел телефонограмму, взглянул на стенные часы и задумался. Комиссар тоже прочел и вполголоса выругался. Флагманский штурман, плотный и светлобородый, протянув руку к синей бумажке, сделал вопросительное выражение лица.
— Вслух, — тихо сказал командующий.
Штурман степенно откашлялся и медленно прочитал:
— «Белые обстреливают город. Пять канлодок и один миноносец. Пост Бердянск...» — И, подумав, спросил: — Будем выходить?
Выходить! Флаг-секретарь задрожал от напряжения. Это будет его боевым крещением, и он сумеет себя показать.
— Совсем не будем, — сказал командующий. — У них эскадренный ход десять узлов. Уйдут раньше, чем мы покажемся из-за Белосарайской.
— Товарищ командующий, надо действовать, — вмешался комиссар. Его сухое лицо казалось вдруг осунувшимся, и глаза его потемнели.
— Я полагаю, надо обедать. — И, наклонившись к уху комиссара, что-то тихо добавил.
— Разрешите выйти на «Знамени» и завязать бой? — спросил начальник дивизиона канлодок. — Я тоже хожу десять.
— Не разрешу! — И командующий снова наклонился к уху комиссара.