Четвертому же, Болотову Гришке, положено за них троих и еще за многих думать и действовать. Гришка — человек политический — выборный член Центромура.
Председатель Центромура Плесецкий от секретных бумаг поднял глаза и обрадовался:
— Здорово, Гришка.
Но матросская простота его голоса была ненастоящей. По слишком новенькой, тоже ненастоящей фланелевке, по рассеченной пробором светлой голове, по восторженным глазам он был несомненным студентом и правым эсером.
— Здравствуйте, — ответил Болотов на вы, потому что не любил Плесецкого.
— Новости, Гришка. Едет к нам из Питера большевик Лазаревич. Портной какой-нибудь, а едет комиссаром.
— Может, тоже студент?
Но Плесецкий точно не услышал.
— Наверное, потребует, чтобы эскадра подняла красные флаги, а это невозможно. Даже Крайсовет понимает. В самом деле, как подымешь красный, если державы признают только андреевский.
— Плевать надо на державы, — неохотно возразил Болотов. Возразил, потому что державы надоели, неохотно — потому что надоело возражать.
— Плюй! — И Плесецкий кивнул в сторону окна.
В широком окне был весь рейд. От белизны прибрежного льда вода казалась почти черной. «Чесма» и высокотрубный «Аскольд»— не корабли, а коробки, мертвые и бездымные. Правее — англичане: броненосец «Глори» и броненосный крейсер «Кокрэн» в зверской, точно индейцы, боевой раскраске. Эти-то живы, может быть даже слишком живы. Еще правее француз «Амираль Об», американец «Олимпия» и итальянец «Эльба». Барахло, но все-таки великие державы.
— И плюну, — сказал Болотов, — Плюну и поеду домой. Надоело.
Плесецкий вдруг покраснел.
— Никуда не поедешь. Наше место здесь, понимаешь? Наш долг охранять северную окраину республики от немецких посягательств!
— Посягательств? — удивился Болотов.
— Посягательств! — загремел Плесецкий. — Читай! — И бросил Болотову телеграмму.
Болотов прочел. Телеграмма была с поста Цып-Наволок. Она сообщала о гибели «Сполоха», расстрелянного неприятельской подлодкой у Вайда-губы.
— Большевики заключили мир! — Плесецкий размахивал рукой, точно с трибуны. — Разве это мир, если немцы топят наши пароходы? Это война, а раз так, мы будем защищаться! Мы вооружим наши миноносцы и бросим их на немцев! Мы будем драться до последнего человека!— И, неожиданно остыв, закончил: — Крайсовет с нами согласен. Так и скажу большевику Лазаревичу — пусть кушает.
Отвечать не стоило. Болотов вышел из кабинета председателя и плотно прикрыл за собой дверь.
Самым выдающимся членом Центромура был Иван Федорович Мокшеев, делегат линейного корабля «Чесма», сам грузный, точно броненосец, лысый матрос в золотом пенсне.
В иные времена он пытался бы стать вождем, но в дни его юности властью были деньги, а потому он сделался бухгалтером. Однако до денег он с бухгалтерского стула не дотянулся, и, разочарованного, его выручила война и романтика.
Он поступил на флот. Десять тысяч верст до Владивостока, назначение на купленный у японцев броненосец, поход через одиннадцать морей и четыре океана!
Увы, романтика — неуловимый дым! Звонкое звание «баталер» обозначало простую писарскую должность.
На «Чесме» водились особо кусачие муравьи, и гальюны оказались перестроенными японцами по собственному вкусу так, что ни встать, ни сесть.
В Индийском океане было очень жарко, в Ледовитом очень холодно, везде одинаково скучно без спуска на берег. Власть жила в кают-компании и была недосягаема, как в бухгалтерские дни. Деньги же оказались ненадежными: судовая макака Колька из личной неприязни разорвал в клочки и опакостил все его двести сорок долларов.
Все это подготовило его к революции, а революция вознесла до небывалых высот: он сделался почти анархистом, но, рассчитывая в конце стать Кромвелем, остался сторонником твердой власти, а потому попал в секретари Центромура, у которого таковой не было.
Сверкнув пенсне, он молча пожал Болотову руку и молча показал ему на стул. Рукопожатие у него было короткое, с безразличным лицом и чуть оскаленными зубами. Английское.
— Воюем, Иван Федорович, — садясь, сказал Болотов.
— Воюем, — подтвердил Мокшеев. — Утром подписали постановление Центромура.
— Уже подписали?
— На ходу. Заседать некогда.
Болотов кивнул головой. Он не подписывал, и с ним не советовались, но это было безразлично.
— А что команда?
— Команда? — Мокшеев выгнул брови. — Не их ума дело. Наберут добровольцев пополам с иностранцами.
— Как пополам?
— Совершенно просто. Каждый миноносец наполовину укомплектуют союзниками. «Сергеева» — англичанами, «Бесстрашного» — французами. Офицерство тоже смешанное, и никаких судовых комитетов. Понимаешь — никаких!
Болотов усмехнулся. Это уже измена. Конечно, по приказу союзного военного совета — защищать окраину от немцев... А кто защитит от союзников?
Ответа не было, но искать его не хотелось. На Мурмане страшный воздух: разреженный и сладкий, как мороженый картофель. От него бывает цинга и политическое безразличие.
— Капитаны — наши, — продолжал Мокшеев. — На «Сергееве» будет Боровиков, а на «Бесстрашном» кто-то из вновь прибывших с Балтики. Фамилию забыл.