По буквам, знакам мы можем узнать нечто точно так же, как по глазам, по выражению лица мы узнаем кое-что о характере человека: так, разные вещи узнаются друг по другу. Звезды же своим блеском и величиною особенно подходят для того, чтобы быть знаками (II 3, 8, 5-7). По словам Плотина, они "означают все, что есть в чувственном мире, а творят другое - то, что творят явно" (II 3, 8, 8-10), то есть, очевидно, просто свое собственное сияние на небесах. Точно так же и "мы (hemeis) по природе творим дела души, пока не впадем в множественность Всего, где нам, павшим, наказанием будет само падение и худшая доля в грядущем. Богатства и бедность, следовательно, случаются извне. А как же доблести и пороки? Доблести изначальны в душе, пороки же случайны и внешни по отношению к ней" (II 3 8 10-15).
"Вспоминая" платоновское веретено (R. Р. X 616 с), нити от которого связывают нас со звездами, откуда, по Плотину (Tim. 69 cd), к нам приходят "наслаждения и боли", "злоба", "ужасные и неизбежные страсти", Плотин обращает внимание на то, что эти и подобные им эмоции и разнообразные низменные чувства дарованы человеку богами, рожденными на небе, что же касается "начала души" (tёn archёn tёs psychёs), то ее нам дает бог, создавший мир (II 3, 9, 1-10). Четко отделяя друг от друга две - высшую и низшую - творящие силы, Плотин создает свою теорию внутреннего человека, или, по другим его словам, "нас самих" (hemeis), резко отличных от всякого зла, возникающего благодаря преобладанию телесного в смеси души и тела. "Мы" (ср. то, что у нас выше было сказано о "самости" у Плотина) должны господствовать над аффективной, страстной, инстинктивной низшей сферой нас самих, стремясь "улететь" (Theaet. 176 a-b) и "отделиться" (Phaed. 67 с) от того, что к нам, по выражению Плотина, "привито", и перестать быть "составными", но обратиться к той, высшей душе, откуда возможно восхождение к Уму и Благу (II 3, 9, 15-30).
"Ведь каждый человек двойствен: один есть нечто смешанное из того и другого, а другой есть то, что он есть сам" (II 3, 9, 31-32).
В этом-то смысле и становится понятным главнейшее возражение против астрологии, выдвигаемое Плотином со всей серьезностью:
"Лишенный такой (высшей) души, человек живет весь во власти предначертанного, и тогда уже звезды не только оказываются для него знаками, но и сам он становится как бы частью и следует целому как его часть" (II 3, 9, 27-30). "Если это так, - заключает Плотин, - мы уже теперь должны уделить звездам способность обозначения (tas sёmasias), что же касается способности деяния, то она принадлежит им не всецело и не всем целиком, но лишь настолько, насколько Всему присущи аффекты, и в отношении того, что остается от него" (II 3, 10, 1-4).
Воздействие звезд на человека не только неполно, по мнению Плотина, но и несовершенно: идущее к человеку от звезды достигает "его не таким, каким оно было, когда отправлялось (II 3, 11, 1-3). Поэтому возможны различия в степени проявления, например храбрости - от трусости до безрассудства, - или любви. Любое чувство может стать в нас злом, считает Плотин, хотя на небесах оно вовсе не было таковым (II 3, 11, 5-15).
Наконец, ввиду смешения разнообразных влияний качество приобретает то, что уже есть нечто определенное. Звезды, коротко заключает Плотин, - "не создают коня, но что-то коню уделяют" (II 3, 12, 1-4).
В трактате II 3 Плотин много рассуждает о тех различениях, которые мы должны делать, наблюдая судьбы людей, в отношении участия в этих судьбах звезд, доблести или чужой судьбы. Так, например, если кто-нибудь сделался богат благодаря своему собственному тяжкому труду, то его богатство нужно отнести за счет его труда, если же он нашел припрятанное сокровище, то тут нужно видеть "некое совпадение [или помощь] Всего" (II 3, 14, 15-17). Все вещи и явления связаны между собой. Если кто-нибудь потерял свое имущество и если при этом кто-то другой его у него стянул, то виноват этот укравший, если же добро упало в море, виноваты обстоятельства (II 3, 14, 20-22).
