Наконец мы приземлились. Молча вышли из самолета, спустились по трапу. Первое, что бросилось в глаза - слово "Берлин" на здании аэропорта. "Как же так, - подумал я, - посадка должна быть в Варшаве, причем тут Берлин?" Но в это время меня и профессора схватили какие-то люди и втолкнули в легковую машину.
- Когда это случилось?
- Осенью тридцать восьмого.
Иван Романович плеснул в стакан черной, как деготь, заварки и включил самовар.
- Сейчас подогреется. Да... Так вот, вместо Варшавы мы очутились в Берлине, в машине да еще под охраной. Наши протесты и вопросы были гласом вопиющего в пустыне. Машина неслась по незнакомым улицам. Затем остановилась. Нас снова взяли под руки и ввели в темный коридор какого-то здания. Тут я почувствовал, что меня и Чагина разъединили. Кричать, сопротивляться не было смысла. Портфель с докладом давно отобрали.
Темный, узкий коридор казался бесконечным. Вдруг открылась дверь, и я очутился в большой ярко освещенной комнате. Навстречу вышел лысый человек в белом халате. Он улыбался и протягивал руки:
- Здравствуйте, дорогой! Вы удивлены и еще не совсем пришли в себя. Успокойтесь и садитесь, я ваш друг.
- Где мой портфель? И по какому праву со мной так обращаются?! - резко спросил я.
- Вот он, - указал на стол незнакомец.
Я невольно схватил портфель, раскрыл: доклад был на месте.
- Вы находитесь в Берлине. Возвращение домой всецело зависит от вас.
- Чего вы хотите? Где профессор Чагин?
- В свое время вам об этом скажут. А сейчас отдыхайте с дороги. Слева - комната, там вы будете жить. Справа - лаборатория, где мы вместе будем работать.
В комнате было уютно: кровать, диван, книжная полка, приемник, тумбочка, ковры... За ширмой - что-то вроде столовой. Стол накрыт.
- Что все это значит? - спросил я. - Немедленно отправьте меня в наше посольство.
- Я не уполномочен отвечать на ваши вопросы.
- А кто вы такой, черт побери? - взорвался я.
- Называйте меня "мой друг".
- Слишком много чести. Учтите, если я не получу объяснений, объявляю голодовку.
- Не советую, - ответил он и ушел.
Вскоре меня начали таскать по подземелью от одного чина к другому. Положение прояснилось. Мне напрямик предложили сотрудничать с немцами. Обещали все, что обещают в таких случаях: деньги, виллу, славу... Говорили, что профессор Чагин уже приступил к работе над синтезом белка и я зря упрямлюсь. Но я не верил ни одному их слову.
Через какое-то время я обнаружил у себя на столе газету. Там была помещена моя фотография и крупным шрифтом напечатана просьба о предоставлении мне, молодому русскому ученому, политического убежища в фашистской Германии. Фальшивка, а как ее опровергнуть? Я ведь не мог поговорить с кем-либо из нашего посольства, обо мне могли думать разное...
От разговоров перешли к пыткам. Вспоминать не хочется: как пытали гитлеровские заплечных дел мастера, знаете.
Я потерял представление о времени, и не могу сказать, через сколько дней это случилось. Но однажды двое солдат внесли в мою комнату какой-то черный продолговатый ящик и осторожно открыли его.
Я подошел. В ящике, свернувшись калачиком, лежала девушка в летнем платьице с короткими рукавами. Наклонившись, я ахнул: это была Нина.
- Они ее выкрали из клиники? - не выдержал я.
- Вы ужасно догадливы, - усмехнулся Руссов. - Они хотели заставить меня работать, а для этого годилось все. Ведь наука может не только продлевать людям жизнь, но и убивать их. Им хотелось, чтобы я занялся именно такой наукой.
Нина была еще очень слаба после операции. Когда нас оставили вдвоем, она рассказала, как ее выписали, посадили в машину, привезли на аэродром. Думала, летит домой, а оказалось...
В свою очередь и я рассказал о том, что случилось со мной и профессором Чагиным.
Мы проговорили всю ночь.
Потянулись трудные дни в неволе. В то время до синтеза белка было еще далеко, но немцы знали о моих успешных начинаниях и всячески пытались выведать о них.
Мы решили бежать. Для этого нужно было сохранить силы, усыпить бдительность врагов. Поэтому мы согласились работать в лаборатории - так, ради видимости.
Днем мы возились в лаборатории, причем немцы-"ассистенты" фиксировали буквально каждую мелочь. Ночью же я не мог уснуть: все думал, как запутать своих "опекунов".
О профессоре Чагине известий не было.
Надо было что-то предпринимать. Но что? Я предлагал различные варианты побега, но Нина их отвергала. Она говорила, что побег станет возможным лишь тогда, когда нам начнут доверять.
Как войти в доверие?
В лаборатории у нас ничего не получалось. Срывались даже самые простые опыты. Нина уговаривала меня что-нибудь сделать, хоть для видимости, но я не мог. Это означало бы предать себя и свою науку.
- Или вы будете работать, и работать хорошо, - сказал лысый толстяк, когда-то назвавшийся "моим другом", - или ваша невеста очутится в концлагере.
И ее отняли у меня.
Принимать решение мне не пришлось. К счастью или к несчастью, уж не знаю, как сказать, я тяжело заболел. Сказались испытания последних месяцев. Врачи поставили диагноз: истощение нервной системы, горячка. И я очутился в госпитале.
