Пожарный полностью

С торца в бочку была вделана сдвигающаяся заслонка. Рядом с самодельной печью были сложены в аккуратные кучки плавник – выброшенные прибоем куски дерева, – и морская трава. Джон отпустил Харпер, сделал, пошатываясь, несколько шагов по полу из узких деревянных планок и остановился у печки. Он взглянул на странные сине-зеленые языки пламени.

– Я пришел, родная, – сказал он углям. – Я дома.

Джон взял несколько сухих веток и положил в печь, при этом его руки окунулись в пламя по запястья. Потом он отошел, держась за бока. Его пустые стеклянные глаза продолжали смотреть в печь. Он пятился так до узкой койки и, уперевшись в нее голенями, сел.

Харпер помогла ему лечь и начала расстегивать пуговицы на рубашке Джона. Он смотрел мимо нее на полную огня бочку. Чем-то она притягивала его.

– Закройте печку, – прошептал он.

Харпер не обратила внимания на его слова и отстегнула подтяжки.

– Рубашку нужно снять.

– Пожалуйста, – сказал он и слабо рассмеялся. – Она может увидеть и неправильно поймет.

Харпер приложила ладонь к его щеке. Лихорадочный жар не удивил ее. Она задрала его рубашку и начала ее стягивать. Освободить левую руку не составило труда, но когда Харпер потянула правый рукав, Джон коротко ахнул – то ли всхлипнул, то ли засмеялся.

Правый локоть распух и был ужасного лилового цвета с почти черными пятнами.

– Согнуть можете? – спросила Харпер.

Пожарный закричал, когда она нежно приподняла его руку, сгибая локоть, и осторожно провела большими пальцами вдоль кости. Переломов нет, но мягкие ткани набухли и уплотнились, связки порвались на отдельные пучки. Запястье – еще хуже, чем локоть, опухло так, что сравнялось по толщине с икрами, и покрыто густыми синяками.

Одной рукой она взяла его за ладонь, другой обхватила предплечье. Она стала поворачивать запястье, ища подвывих. Одна косточка – полулунная – двигалась отдельно от прочих, явно находясь не на месте.

– Все плохо? – спросил Джон.

– Ничего серьезного, – ответила Харпер.

Кость надо вернуть на место, и чем раньше, тем лучше. Она положила большие пальцы ему на запястье. Пот выступил на белом как бумага лице Джона.

– Послушайте, – сказал он. – Вы ведь не сделаете со мной ничего ужасного?

Она виновато улыбнулась и нажала. Полулунная кость втиснулась на место с мокрым щелчком. Джон содрогнулся и закрыл глаза.

Харпер осмотрела его правый бок, разукрашенный неестественными заплатами синяков. Провела пальцами по ребрам. Перелом. И тут. И еще один. И четвертый.

– Харпер, – выдохнул он. – Похоже, я могу отключиться.

– Это не страшно.

Но он оставался в сознании. Пока. Он сгорбился на краю матраса, беспомощно дрожа, прижимая покалеченную руку к истерзанному боку.

Нужна была перевязь. Харпер поднялась и стала рыться в груде хлама у кровати. В большой коробке нашлись грязные тарелки фрисби, теннисные мячи, крокетные воротца и молотки. Все, что угодно, для послеобеденных развлечений. За коробкой торчал большой спортивный лук, знававший лучшие времена, а дальше – ага! Полотняный колчан, в котором торчали несколько потрепанных больших стрел с ободранным оперением. Харпер вывалила стрелы на пол. Еще минута поиска – и вот они, садовые ножницы.

Харпер вспорола колчан снизу доверху, развернув полотно. Потом отрезала ремень. Когда Харпер вернулась к кровати, Джон лежал поперек матраса на левом боку. Он еще вздрагивал, но редко. Веки опустились.

Харпер уложила его правую руку в самодельную перевязь – осторожно, чтобы лишний раз не потревожить запястье или локоть. Пожарный несколько раз судорожно вздохнул, но больше не издал ни звука. Когда рука заняла свое место в распоротом колчане, Харпер подняла ноги Джона и уложила на матрас, а потом накрыла одеялом.

Подтыкая одеяло, она была уверена, что Джон уже заснул, но он прошептал:

– Закройте дверцу, пожалуйста. Надо беречь тепло. Тогда огонь не прогорит слишком быстро.

Харпер поправила локон каштановых волос на его потном виске и прошептала:

– Хорошо, Джон.

Она подошла к печке, но не торопилась задвигать дверцу, завороженная странными, переливчатыми оттенками пламени внутри: она видела вспышки нефритового и розового цветов. Харпер смотрела на огонь почти полминуты в каком-то умиротворенном трансе и уже готова была закрыть дверцу… когда увидела ее.

На мгновение в пламени появилось лицо: женское лицо с большими, удивленными, широко расставленными глазами и правильными чертами классической статуи, очень похожее на лицо Алли, только полнее, старше и печальнее. Губы приоткрылись, словно она собралась говорить. Не галлюцинация; не плод воображения; не причудливый отблеск танцующего огня. Лицо из пламени долго глядело на Харпер – можно было сосчитать до пяти.

Харпер хотела закричать, но воздуха не хватало. Когда она снова обрела возможность дышать, женщина, явившаяся в огне, исчезла.

Харпер отступала, следя, не выкинет ли пламя новых чудес. О том, чтобы задвинуть дверцу, уже и думать не хотелось. Харпер обернулась к Джону – спросить, что она видела, спросить, что за чертовщина творится в печке, – и увидела, что он спит. Во сне он тихо, напряженно присвистывал.