– А потом? – спросил Сула тихо, словно боясь нарушить ход мыслей учителя. Тот никогда еще не говорил так открыто о Темных Веках, когда люди потерпели полное поражение в войне с чудовищами, питавшимися человеческими душами.
– Потом… стаи хищных икетов затмили небо, и все, что было в человеке от творца и мыслителя, погибло. – Коливар говорил теперь лишь чуть громче шептавшего в листве ветерка. – Люди, видишь ли, сделались их излюбленным кормом. С тех пор говорят, что между этими двумя племенами не может быть мира – одно из них должно исчезнуть с лица земли. Поэтому ведьмы наконец-то объединились и прогнали их… но и сами сгинули. – Он высыпал на землю осколки раздавленной скорлупы. – Их кровь купила нам Второй Век Королей.
– Ведьмы погибли все до единой?
– Если не в самой битве, то сразу после нее.
– Об этом вы мне никогда не рассказывали.
– Ну, ты же не ведьма. Да и об икетах тогда не было ни слуху ни духу. Зачем вспоминать то, что быльем поросло?
– А когда же появились первые магистры?
– Позже. – Коливар стряхнул со штанов белые крошки. – Теперь, похоже, нам предстоит учиться всему этому заново.
Он постоял сгорбившись, как будто раскиданные камни легли ему на плечи всей своей тяжестью, и повернулся к северу, устремив пытливый взгляд в холодные небеса. Сула, сделавший то же самое, не увидел ничего особенного – учитель, как он догадывался, искал ответа в воспоминаниях, а не в расположении облаков. Он перевел взгляд с неба на землю – и ахнул.
– Что с тобой? – резко спросил Коливар.
Сула, онемевший на миг, молча показал на другую груду камней шагах в двадцати от них, скрытую высокой травой.
Коливар с глухим проклятием устремился туда. Эту пирамиду, меньше, чем первая, он разметал с помощью магии и обнаружил под ней еще одну груду пустых скорлупок.
– Не может быть, – прошептал он. – Они никогда так не делали.
Сула, зная теперь, что искать, углядел невдалеке новую плешь с горкой камней.
– Вот еще, учитель.
Коливар, посмотрев в ту сторону, задрожал с головы до ног, и в его черных глазах снова появилось незнакомое ранее ученику выражение: страх.
– Они враждебны даже себе подобным, – пробормотал Коливар. – Будь иначе… будь они способны собираться большими полчищами и действовать заодно, человеку давно бы пришел конец. Немыслимо, чтобы самки откладывали яйца так близко одна от другой.
– Так город погиб все-таки из-за них? Их было много, и они решили подкрепиться из ближайшего источника жизни.
– Да, – признал Коливар. – Против такого множества городок бы не выстоял.
Не сказав больше ни слова, он пошел к лошадям. Погруженный в темные думы, он забыл о роли учителя, и вопросы Сулы опять повисли в воздухе.
Сев на лошадь и бросив последний взгляд на опустевшие гнезда, он вымолвил только одно, от чего Сула снова похолодел:
– Да спасут нас всех боги.
Ночь была безлунная, с густым туманом. Деревья-пращуры при свете одинокого фонаря на мраморной скамье казались призраками, священные камни влажно поблескивали. Они напоминали Гвинофар о настоящих Копьях, горящих на утреннем солнце, и наполняли ее сердце тоской по родине.
В последние дни она все больше времени проводила здесь. Во дворце ей негде было скрыться от Костаса, кроме своих покоев, но не сидеть же из-за него в заточении. Раньше она искала бы общества мужа, который всегда был ей предан, теперь все изменилось. Трудно забыть, как поступил с нею Дантен, и еще труднее простить.
Она оросила Камни своей кровью, уронив на каждый по капле. Делая это, она молила богов Гнева вернуть ее душе хотя бы подобие мира. Они боги войны и не часто склоняют слух к таким просьбам, но больше ей просить некого. Родные живут далеко и почти забыты ею в долгой разлуке, а тот единственный, в ком она находила утешение здесь, отнял у себя жизнь и покинул ее.
Позади послышался шорох, и она обернулась с бьющимся сердцем, боясь и ожидая увидеть Костаса или мужа. Но нет, это был кто-то другой… хотя в пляске теней она чуть не спутала его с королем.
Рюрик, ее первенец.
– Надеюсь, я не помешал твоим молитвам, матушка?
– Ты ни в чем не можешь мне помешать. – Она протянула сыну руку, которую тот весьма неуклюже поцеловал. – Но мне казалось, что ты не очень-то любишь ходить сюда.
В темноте Рюрик со своим нависшим лбом, узкими черными глазами и ястребиным носом был вылитый отец. Он пока еще не погрузнел, как Дантен, но отличается тем же мощным сложением, которое придает королю столь непреклонный вид. Порой трудно поверить, что этот мужчина, в котором нет ничего от нее, вышел из ее чрева, но сыновья Дантена все такие. Все, кроме Андована.
При мысли о нем к ее глазам подступили слезы, и она, поправив волосы, незаметно вытерла их. Даже сыну она не хотела показывать свою слабость.
– Не очень, – признал Рюрик, – но другим это место нравится еще меньше, поэтому кое-какая польза от него есть.
– Слуги здесь не бывают, потому что я запрещаю, а твой отец – потому что не хочет сам.
– А Костас, насколько я слышал, попросту трусит.
Гвинофар, проглотив то, что первым просилось ей на язык, ответила:
