Очин же не двинулся, онемев всем телом. Вот она, инфекция безумия навязчивая идея Севана. Примерещилось полковнику, что мелькнула на руке Геннадия — левой, предусмотрительно убранной за спину, лоснящаяся лиловая кожа. Неужели перчатка при такой-то погоде!? Полковник обернулся, но бегуна и след простыл, лишь остались на песке волнистые разводы, точь в точь, как от жесткой метлы. Фу… чур, чур меня…
Вмиг покрывшись холодным потом, Никита Сергеевич опустился на скамейку и набрал московский номер.
— Очин беспокоит. Соедини с Вартановым. Немедленно. Пусть найдут. Как так вообще пропал? Оттуда не пропадают. Да ты в своем уме, Пахайло!? — не дослушав объяснения капитана, Очин отключил связь. И вдруг понял — все его вчерашние пылкие монологи о зреющих ужасах — не поза блюстителя нравственности. Прячущаяся в подсознании правда. Задушенный показной бодростью страх прорвался в благодать южной ночи, что бы усыпить совесть. Совесть!? Откуда явилось словечко затертое, да не в обычном замызганном облачении докучливого пердуна-моралиста, а в сверкающих доспехах карающего Архангела? Скверно, муторно, зябко. И чего так нагло кричит воронье?
…А тем временем в спальне люкса Очина, рядом с включенным пылесосом, лежала без сознания пожилая горничная. Она только что отворила дверь в ванную комнату и рухнула на трехцветный тикинский ковер: то, что произошло с супругой товарища Очина не подлежало ни осмыслению, ни описанию.
Витал в номере кипарисовый ветерок, взметая тонкие шторы в балконной двери, соскользнул на паркет атласный лиловый халатик Лели. А под ним, если присмотреться, шли по блестящему лаку мутные разводы, словно мели пол окровавленным веником.
— бубнил из репродуктора голос неизвестного поэта.
Приближаясь к месту работы, Филя отметил необычное оживление у развала Жетона. Зычно звучал усиленный мегафоном голос, вещая нечто невразумительное ледяным, угрожающим тоном. Нет, не Женькино исполнение. Ведет, наверно, наступление на клиента какая-то сбрендившая маркетинговая компания. Или проводит санкционированную акцию организация сатанистов. Он прислушался, оценивая реакцию прохожих на грохочущие слова.
«…Двуногие! Господь ваш — самый изощренный и развращенный садист. Ни у одного двуногого не хватило бы терпения, чтобы в течении тысячелетий созерцать мучения своих ближних. На такое зверство способен лишь Отец ваш всевышний… Вы напрасно верите, что солнце излучает живительное тепло, что добро спасает душу, а земля кругла. Солнце сжигает плоть, добро издыхает в смертных судорогах, ваша душа — разлагающееся дерьмо. Земля — плоская старая сука! Морщинистая, дряхлая, издрызганная, ей давно пора бы в гроб. Мы — черви и хозяева на её вонючем теле. Нет, мы пробрались глубже, мы в её влагалище, давно уже ничего не производящем. Мы в её сморщенной заднице….»
Голос разносился из магнитофона, над которым согнулся Жетон, колотя по клавишам. Несколько прохожих с бомжовой внешностью спокойно глазели, ожидая разборок. Еще не разошлись по рабочим местам бригады нищих: беженцы с малолетними детьми, «солдатики» на гремучих тележках, инвалиды с младенцами, гармошками и деревянными протезами. Живописная массовка для «нового кино».
— Что тут у тебя за театр у микрофона? — Филя нажал «стоп», но аппарат не остановился. Механический голос робота продолжал изрыгать угрозы.
«— Мы — то, что несет вам смерть. Мы — ваша жадность, жестокость, лживость. Тротил в подвале дома, игла в вене вашего сына, ракеты, высовывающие свои акульи морды из недр земли — это тоже мы. Мы везде и нет от нас спасения..»
— Да что за чума такая! — Теофил рванул шнур. Тишина врезалась в барабанные перепонки. Жетон таращил на Филю огненные глаза.
— Ну, подкосил ты меня! — сдернув свой жаркий тулуп, «казак» рухнул на табурет, — В душу плюнул… Может, я тебя другим считал. Может, даже завидовал! — пьяный всхлип надломил баритон и блестящая слеза застряла у переносья. — Говорил себе: Евгений! тебе, козел накрученный, нет места в истории! А пафоснику сопливому — есть!
— Женька, ты очень талантливый! Ты — живой! — Филя присел рядом на запечатанную стопку книг. Пестрый прилавок крапил мелкий дождик. — Закрывай лавочку, пойдем ко мне. Поговорить надо.
«Казак» грозно шуганул нищих:
— Хиляйте на рабочие места, господа! Здесь литературные чтения начинаются.
Массовка недовольно расходилась. Филя забрал магнитофон, оставленный когда-то проводящими лотерею ребятами и нырнул в свою стеклянно-пластиковую нору. Следом втиснулся, тряхнув сооружение, Жетон.
— Где ты взял эту пакость!? — Филя брезгливо держал извлеченную из магнитофона кассету.
