Рядом забили барабаны.
Матвей взглянул на небо.
На далекое небо.
И в наваждениях оно оставалось одним и тем же – недоступным.
И в смерти – если смерть нисходит с неба – нет ничего страшного и подвластного людям.
То, что происходит, имеет такой отвратительный человеческий душок, что хочется быстрее распрощаться с этой оболочкой.
Паразиты вокруг, кровь, боль, сумасшествие – есть человек.
Яд на теле мироздания.
Ни добра, ни зла – просто яд.
Ни частицы бога в костях, ни желанный напиток зла в жилах – просто яд.
Матвей, наконец, понял, что пытался донести Ипсилон. Принять свою смертность, значит стать свободным. Освободиться от паразита внутри.
– Ипсилон! – выдохнул он.
Ипсилон разжал руку.
Соленые слезы впитывались в ткань, оставляя чуть влажный след.
– Как они смеют мешать Избранному? Почему они все мешают, лезут? Нельзя лезть. Лезть. Они должны благоговеть. Смерть. Смерть той старухе. Смерть им всем.
Нож с длинным лезвием лежал рядом, досаждая немым укором. Он любил кровь и свою суть – режущую и уничтожающую, и ему не терпелось воплотить все это сейчас.
Блеск металла наводил на мысли, что именно нож и был поводырём Кирилла, науськивая на убийства и каннибализм. Тот спрятал его – и другие звенящие орудия – под плиткой, в подвале, засунул ключ под обивку стула. По-своему выстроил лабиринт, с трудом вспомнил, что он – человек и поднялся наверх, а потом пришел Ипсилон, словно дал повод для того, чтобы посмотреть и прикоснуться к своему чудовищу. Он послужил обратной версией нити Ариадны – привел вглубь, к самому центру. Теперь же – возвращенный в дело – нож, отражая, даже не скрывал ни жёлтых глаз, ни клыков, ни черепов и Ничто.
Матвей поднялся.
Мимо него пронеслась мохнатая стая.
Огонь настоящими лапами сокрушал поляну, свирепствовал из-за голода и собственной клетки.
Где-то сбоку мелькнуло лицо с голубыми, обесцвеченными старостью глазами.
В Ничто жрец вонзил в грудь пленника кинжал, и кровь полилась по вздымающемуся туловищу вниз тяжелым велюровым полотном.
Из кровавой ямы вынырнул ребенок и хлопал по глади пухлой ручонкой.
Ипсилон вложил в ладонь нож.
– Абсолют. Абсолют. Абсолют…
Матвей присаживается рядом. Его тошнит из-за всех ранений и запаха Ипсилона.
Наклоняясь, он вдыхает сальную удушливость полной грудью и щекочет пух на чужой щеке.
– Нужно освободиться. Ты и я. Ты и я…
– Я не хочу умирать, но и жить здесь не желаю. Есть вещи, изменить которые людям не по силам, а есть те – на которые можно повлиять. Пускай они незначительны, незначимы для вселенской судьбы, но если я могу это сделать – я сделаю, – мужчина шепчет прямо на ухо убийце. – К черту судьбу, страх – больше не их оружие.
* * *
Перед глазами Алены и Гриши все плывет.
Они падают на землю, часто-часто дыша, прогоняя по крови кислород.
– Боже, боже, – выдыхает девушка, вперив взгляд вперед.
Перед ними предстает полыхающая пламенем поляна.
Алена не знала – стоило обычному человеку это увидеть, как все возвратилось на круги своя, и на звонок Гриши с телефоном в дрожащей руке ответили.
Однако не об этом думает девушка, не за это цепляются янтарные глаза – она ищет между оранжевыми всполохами лицо брата.
Ей чудится, будто костер улыбается, обнажая острые зубы.
Глаза скользят, выхватывают две пары ног и два туловища.
Подавшись вперед, Алена вылепливает из маленьких кусочков, выкладывает мозаикой картину: двое мужчин лежат на земле, руки брата сжимают чужие руки, вдавливая нож в себя.
При виде окровавленного лезвия с отвратительным звуком – воскресшим в ушах девушки – вышедшим из груди, Алена кричит. Она кричит так громко, что заглушает треск костра, стон Матвея и все звуки в мире.
Тело безвольно повисает на руках Ипсилона.
Он прислоняется к ране на груди и всасывает горячую кровь. Под крики и стоны двух случайных свидетелей ворошит ножом в липкой груди, разрезая мышцы и насаживая куски.
Кровоточащими, еще помнящими, что такое жизнь, нетерпеливо кладет их в рот и проглатывает. На языке остается привкус бога.
Ипсилон разрезает ножом свитер, кромсает грудь Матвея – где-то там, где-то совсем рядом он.
ОН.
Прячется за ребрами, словно кости могут его защитить.
В потухших вмиг карих глазах мужчина видит отражение далеких звезд.
Сбросив с себя ношу, Ипсилон вскакивает на ноги и запрокидывает голову к небу: из черноты, глазом Циклопа проступает полное солнце, золотой трап спускается с его хлопковых ресниц.
Вдохнув аромат невиданных миру цветов, Ипсилон уносится высоко-высоко, намного выше, чем позволено быть человеку. В разорванных границах разума, в сверкающих туманностях космоса, в пустоте черных дыр, во всеобъемлемости субстанций – не зная, как – он нашел свой покой.
И стал сильнее человека, и скинул человеческую оболочку.
– Я бог!
Алена кричала.
– Я бог!
Паразиты стонали.
– Я бог!
Где-то на дороге завыла сирена.
– Я бог!
Когда приехала полиция, Алена могла поклясться, что слышала одни и те же слова, вылетающие из незнакомых ртов. И для нее весь мир, не прекращая, кричал одно и то же.
– Я бог! – смеялся Ипсилон, пока его бренную оболочку тащили в машину.
