Пожирательница гениев полностью

Очень редко дружба, которая началась так бурно, развивалась бы и длилась в течение более двадцати лет, сохраняя прежнюю интенсивность. Однако так случилось у меня с Дягилевым. Он хотел, чтобы я была рядом, когда надо было принять решение, и буквально убивал меня телеграммами, полными жалоб и требований приехать к нему. Иногда горячее желание устроить мне сцену, полную упреков, заставляло его, ненавидевшего писать, в порыве гнева браться за перо:

«Не знаю ничего более абсурдного, чем этот рок, заставляющий тебя приехать в какой-нибудь город именно тогда, когда я должен из него уехать, или уехать как раз в тот момент, когда я туда приезжаю и крайне нуждаюсь в тебе, хотя бы на несколько часов… Честно говоря, в эти последние недели я получил такие доказательства твоего равнодушия ко всему, что мне так важно, так дорого, что лучше нам объясниться откровенно. Я знаю, что дружба не может длиться веками, но умоляю тебя об одном: не говори мне никогда, что тебя «срочно вызвали», потому что это я знаю заранее. Я могу автоматически с абсолютной уверенностью предсказать эти «срочные вызовы»… Кроме того, считаю их «вызовами» только потому, что они вызывают смех у друзей, в присутствии которых я их предсказывал. Прекрасно понимаю, что Серта призывает его работа. Но ты, то, как ты поступаешь со мной, это, по-моему, также недружески, как и незаслуженно. Видишь, бывают моменты, когда правда мне кажется предпочтительнее всего…»

Изливая таким образом свое «негодование», он прекрасно знал, что я не смогу долго сопротивляться желанию увидеть его, еще раз начать бесконечные споры о партитуре, о макетах декораций, о танцовщике, который робко ждет моего одобрения. Все это в обстановке непрерывной горячки, обвинений раздраженных кредиторов, неоплаченных долгов, окончательных разрывов с Бакстом (неизменно появлявшимся на следующий же день) и чудесных репетиций, на которых этот человек все видел, слышал, оценивал, поправлял или переделывал, создавая серию чудес, удивлявших мир всякий раз, когда поднимался занавес на одном из его новых спектаклей.

Однажды я имела несчастье сказать ему, что он, в конце концов, не так уж дорожит нашими отношениями, так как, бомбардируя меня телеграммами, не утруждает себя тем, чтобы писать мне. В поезде всю дорогу Дягилев размышлял над моими словами и, приехав, отправил письмо, которое начиналось так:

«Ты утверждаешь, что любишь не меня, а только мою работу. Что же, я должен сказать о себе противное, я люблю тебя со всеми твоими недостатками и испытываю к тебе чувства, какие испытывал бы к сестре. К несчастью, у меня ее нет, поэтому вся эта любовь сосредоточена на тебе. Вспомни, пожалуйста, как недавно мы совершенно серьезно сошлись на том, что ты единственная женщина на земле, которую я мог бы любить. Поэтому я считаю таким недостойным «сестры» устраивать подобные «сцены» просто потому, что я не пишу тебе. Когда пишу — ты знаешь, как редко это случается, — то исключительно, чтобы сказать что-то важное, а не рассказывать об успехе моей труппы в Лондоне (о чем ты, конечно, уже слышала), пишу, чтобы доверить тебе мои надежды, проекты, планы…»

Эти надежды и проекты представляли настоящий муравейник идей, находящийся в непрерывном движении. Как неутомимый охотник, с дьявольским чутьем, он выслеживал потенциальные таланты, всех достойных внимания в новом поколении и умел завладеть ими, прежде чем кто-нибудь мог их даже заметить. Для молодых Дягилев был чудотворцем: благодаря ему они имели шанс достигнуть в течение нескольких месяцев того, на что не посмели бы надеяться и после двадцати лет усилий. Он умел не только открыть их скрытые возможности, но и направить так, что каждый создавал у Дягилева — часто в самом начале своего пути — лучшее свое творение.

Девятнадцатилетний Жорж Орик[188] писал мне:

«…Вы были так добры, что дали мне возможность показать господину Дягилеву мою «Свадьбу Гамаша». Я позволяю себе спросить Вас (на всякий случай), возможно ли повидаться с ним еще раз хоть на одну минуту.

Я хорошо понимаю, что он должен быть очень занят ближайшей премьерой, и не хочу Вам докучать.

Но так как в настоящее время Кокто отсутствует, я не колеблясь написал Вам эти несколько строк, которые Вы мне простите, не так ли, восхищаясь Бошем[189], который наверху размышляет в своем углу.

Соблаговолите, Мадам, принять вместе с благодарностью за Ваш любезный прием мои почтительные приветствия».

Для Дягилева он написал «Докучные» и «Матросы», которые, без сомнения, остались самыми восхитительными из его сочинений.

Совсем юный, еще неуверенный в себе Франсис Пуленк создал для «Русского балета» свои очаровательные «Лани». Я нашла его письмо Серту, написанное, когда он и не подозревал, что ему будут аплодировать во всех столицах мира: