Но все это показалось тебе таким естественным, что даже на пароходе по дороге в Нью-Йорк я спрашивала себя, понял ли ты, о чем я рассказала… Подумал ли ты хоть раз, что значит для меня приехать к людям, о которых я две недели назад даже не знала, согласившись на авантюру, глупую и бесполезную… и быть далеко, так далеко от вас!
Как раз во время этой невообразимой работы, состоявшей в том, чтобы всюду показываться и улыбаться людям, о каких забывала на следующий же день, я получила письмо: мне сообщали о вашем венчании в испанской церкви в Париже…
Много дней я не могла прийти в себя и поверить, что вы способны были сделать это, не предупредив меня…
Однако это было правдой. Но несмотря на все, мое сердце переполняла радость, когда пароход причалил в Гавр…
Знаешь, что сильнее всего удивило меня, может быть, за всю мою жизнь? Это то, до какой степени любовь может быть неуязвима и нерушима. Ее можно терзать, пытать, унижать, ее не взорвут мины, она всегда останется нетронутой и чистой под лохмотьями, которые жизнь надела на нее…
Знаменитое: «Ах нет! На этом поставлена точка» — всего лишь жалкий самообман, вспышка восставшего от чрезмерных страданий сердца, пытающегося убедить себя, что оскорбление способно покончить с любовью… Полноте! Оскорбление!.. Вот красивое слово! Оно весит ни на унцию больше, чем любое другое, по сравнению с мучительной, изнуряющей тяжестью любви…
…И когда я вновь встретилась с вами, мне казалось, что солнце снова освещает землю.
Однако ваша жизнь без меня постепенно складывалась, потихоньку, словно под сурдинку, так что я действительно не отдавала себе в этом отчета. Вы имели теперь квартиру, где каждый предмет напоминал вам что-то: путешествие, приключение, — к чему я была непричастна… Ваша кровать, например, поразила меня, один бог знает почему; увидев ее, я оцепенела, вдруг осознав до конца, что покинута, одинока, почти стара…
Как мог ты тогда понять мои чувства, ты, который, напротив, начинал новую жизнь? Как мог ты знать, что, вернувшись к себе, я плакала целыми часами, прикованная к телефону в слабой надежде еще раз услышать одного из вас, прежде чем ночь разлучит нас, как мне казалось, на целую вечность!
Такая терзающая грусть, такое болезненное уныние мало-помалу овладели мною, что я всерьез подумывала о самых абсурдных средствах, чтобы помочь себе.
Я снова поехала в Америку к знаменитому врачу, который ручался излечить от моей страсти с помощью гипноза! В последний момент меня охватила паника: я поняла, что буду в десять раз несчастнее, разлюбив вас… Да и могла ли упрекать вас за то, что сама разрешила, облегчила, почти благословила?
Нет, мое сердце ни за что не сетовало на вас. Но «другие» сводили меня с ума. Я дошла до того, что подстерегала взгляды глубоко мне безразличных людей, вплоть до косой улыбки портье. Я не могла разрешить, чтобы вас осуждали за то, что вы сделали со мной.
Всякое мнение о моем поведении ранило меня. Это никого не касалось, кроме нас троих: ваша любовь, мои переживания. Самый факт, что об этом говорили, казался грязью… О! знаю, у меня была ободрана кожа… Но что ты хочешь, это все, что осталось от любви, за которую я еще сражалась. И я вернулась из Америки в том же душевном состоянии…
Летом вы поехали в Испанию на новой машине — великолепном автомобиле «жиголо», о котором она так мечтала. Мы должны были встретиться позднее. Увы, через несколько дней после вашего отъезда я получила из Венеции телеграмму, что Дягилев умирает. Я приехала вовремя, чтобы провести последние два дня возле него. Но мне не удалось связаться с тобой по телеграфу. Я думала только об одном: если бы ты мог ко мне приехать… почувствовать тебя рядом в эти часы, когда одновременно с самым дорогим другом под гордым, сверкающим небом Венеции уходили двадцать чудесных лет нашей жизни.
Немедленно после похорон я уехала на яхте герцога Вестминстерского, стараясь убежать от стольких руин и такого отчаяния. Не могу подумать об этом путешествии, не вспомнив страшной тоски загнанного зверя. Не в силах заснуть, я шагала по палубе взад и вперед. Могла вздохнуть свободнее только в портах, в отелях, где имела бы шанс получить от вас телеграмму… В конце концов я настигла тебя в Болонье… в госпитале. Ты сломал запястье, и я могла провести три дня возле тебя. Я почти готова была видеть в этом несчастном случае благодеяние, которое судьба подарила мне!
…С тех пор прошло два года. Что последовало дальше, помню смутно. Долгая боль в сердце, делающая меня трусихой в собственных глазах: я чувствовала, что пришло время, когда мы должны отдалиться друг от друга, и была на это неспособна. Всякие мелочи подсказывали мне, что я понемногу ухожу из вашей жизни. Презираю себя за то, что не хотела этого признать. Дошла до того, что согласилась на путешествие втроем по Италии. Боже, как оно было плачевно, это путешествие! Я буду всегда гневаться на себя за то, что не хватило храбрости отказаться от этого безрассудства…
