Последовала пора унизительных, отчаянных усилий не потерять Серта и Руси окончательно. Шанель всячески пыталась отвлечь ее, увозя с собой то в Голливуд, то в круизы на яхте Вестминстера или в его замок в Англию. Но верховая езда, псовая охота, теннис, рыбная ловля — все, чем наслаждалась Коко, — Мизии были неинтересны и скучны. А главное, ей надо было быть рядом с Сертами, разделять их жизнь, быть их постоянной спутницей. И вновь она проиграла, став им обоим в тягость.
Теперь ей досталась жалкая роль. В ее присутствии испытывали неловкость. Кокто сравнивал положение Мизии при Сертах с положением человека, который в переполненном ресторане стоит у столика и ждет, когда он освободится, и присутствие которого мешает есть, лишая аппетита.
Так как их постоянно видели вместе, по Парижу стали ходить упорные слухи о «браке втроем». Поль Моран в своей книге «Венеция» спустя годы писал: «Вспоминаю Хосе-Мариа Серта, развалившегося в кресле с его двумя женами, Мизией и Руси, у его ног». В 1933 году французский драматург польского происхождения Альфред Савуар[314], годами посещавший салон Мизии (говорили, он был когда-то ее любовником), не мог удержаться, чтобы не сделать эту ситуацию сюжетом своей пьесы «Мария», героями которой, что ни для кого, несмотря на вымышленные имена, не осталось секретом, стали Мизиа, Серт и Руси[315]. В «Марии» была сцена, когда все трио оказывалось в одной постели. На первом представлении разгневанная Мизиа вышла из зала посреди акта. Для Руси все это было невыносимо. В Испанию, где Серт построил для нее дом, она не приглашает Мизию; в Париже не принимает в присутствии друзей.
Но вот Руси умирает. Вместе с неподдельным (хочется думать) горем в Мизии воскресает надежда, что Серт вернется и вновь станет ее мужем. Серт не покидает ее до самой своей смерти. Он всячески помогает ей. Они видятся каждый день. Но он не вернется
Беда настигает ее одна за другой. Умирает ее любимый брат Сипа. Она начинает терять зрение. Операция в Швейцарии не принесла успеха. Тщетно пытаются спасти второй глаз. Колетт, у которой были те же проблемы с глазами, в своем дневнике 1941 года восхищается тем, с каким мужеством и достоинством переносит Мизиа свою почти полную слепоту. Оставалось два утешения: пианино и миниатюрные деревья, которые она мастерила своими ловкими руками из кораллов и нефрита и продавала богатым американцам или дарила друзьям.
Перед самой войной тяжелый сердечный приступ приковывает ее к постели. В течение нескольких дней она находится, как пишет Серт сестре, между жизнью и смертью. Обеспокоенный, он откладывает свою поездку в Испанию.
Теперь большую часть времени Мизиа проводит лежа; ее навещают друзья: Шанель, Пикассо, Лифарь. Иногда, правда все реже и реже, она наведывалась к антикварам, иногда бывала на концертах. Но это была уже не та Мизиа, которая, как рассказывали, еще недавно заставляла смеяться весь Париж, когда после бурных оваций на премьере оратории Клоделя-Онеггера[316] заявила: «Ну вот, собрались самые большие зануды на свете: Клодель, Онеггер и Жанна д’Арк». Теперь руки, поднятые для аплодисментов, уже не опускались, когда слышалось ее громкое, на весь зал: «Какая скука!» Когда в «Театре де Шанз-Элизе» на первом после Освобождения концерте оркестра Консерватории Шарль Мюнх дирижировал «Весной священной», она, закутанная в соболя, громко и отчетливо выразила свое неодобрение, по залу пронеслось недоброжелательное «Тише!». С горечью она должна была признать, что и здесь потерпела поражение, потеряв роль высшего судьи в том, что касалось музыки.
Мизиа не только перестала занимать центр сцены. Но для нового поколения превратилась в осколок прошлого, возбуждала любопытство как исторический предмет, своего рода музейный экспонат.
Но настоящий конец наступил со смертью Серта. Он завещал ей свою квартиру, свою пещеру Али-Бабы, со всем, что в ней находилось, избавив ее тем самым от материальных забот. Квартира эта в доме 22 на улице де Риволи была в двух шагах от той, где она когда-то царствовала как жена Эдвардса, и очень близко от дома, где жила молоденькая Мизиа Натансон, квартира, полная теней и воспоминаний. Мизиа выбрала для себя самую маленькую спальню и велела обить ее черным и розовым шелком.
