«Что же мне делать?» – вот какой вопрос. Вместо него всегда можно подставить «Что же мне надеть?». Для некоторых это одно и то же. Я роюсь в комоде, ищу самое черное, что есть. Это будет той самой невербальной составляющей, про которую говорил Джозеф. Он заметит. У меня жуткое ощущение, что я приду на панихиду и увижу, что его положили в гроб в отвратительном желтом кардигане и в этих жалких бордовых тапках.
Зря я надела черное. Нынче на похоронах этого не требуют. Все три жены одеты в пастельные тона: первая в голубом, вторая в розоватом, а третья, нынешняя, – в бежевом. Я много знаю про этих трех жен, поскольку бывали дни, когда я не была склонна разговаривать.
Карен тоже пришла, на ней платье с индейским орнаментом, она стоит и тихо шмыгает носом. Я ей завидую. Я хочу горевать, но как-то не могу поверить, что Джозеф мертв. Словно это его розыгрыш, прикол, чтобы мы что-то поняли. Ложь и притворство. Ладно, Джозеф, хочу сказать я, мы знаем ответ, а теперь вылезай. Но из-под закрытого гроба не курится никакой дым, никаких признаков жизни. Закрытый гроб – идея третьей жены. По слухам, она считает, что в этом больше достоинства, и может, оно и верно. Гроб из темного дерева, элегантный, ничего вычурного. Никто не приготовил блюдо и не выставил на гроб, и никто этого блюда не съел. Никаких тебе стариков, что пришли поесть кашки с тыквой и закусить ее грехами Джозефа. Я представления не имею, что за груз мог лежать на его совести. И все равно я не согласна: что же тогда стало с его грехами? Они парят над нами в воздухе, над нашими склоненными головами, а какой-то неизвестный мне родственник Джозефа говорит нам, какой Джозеф был прекрасный человек.
После похорон мы возвращаемся в дом Джозефа – дом третьей его жены, – чтобы справить так называемые поминки. Нынче просто подают кофе и угощение.
Клумбы в саду опрятные: в это время года гладиолусы уже вялые, как тряпочки. На лужайке все еще валяется ветка – та, что обломилась.
– Мне все время казалось, что его там нет, – говорит Карен, когда мы идем по дорожке к дому.
– Где там? – говорю я.
– Там, – говорит Карен. – В гробу.
– Я тебя умоляю, – отвечаю я, – только не начинай. – Я терпеть не могу этих завихрений, хотя я ничем не лучше, просто не говорю такие вещи вслух. – Умер так умер. Вот что он сказал бы. Здесь и сейчас – помнишь?
Карен, совершившая однажды попытку самоубийства, кивает и снова плачет. Джозеф – специалист по потенциальным самоубийцам. До сих пор не провалил ни одного случая.
Однажды я спросила Карен:
– Как он умудряется? – Я не была одержима самоубийством и не знала, как это происходит.
– Он объясняет, что самоубийство – это скучно, – говорит она.
– Всего-то? – говорю я.
– Он делает так, чтобы ты представила – каково быть мертвой, – отвечает она.
По гостиной и столовой, где накрыт стол, тихо передвигаются гости. Стол с угощениями, на столе большой серебряный чайник и хризантемы в вазе – все устроила третья жена. Я прямо представляю, как она говорит: «Не слишком похоронно». На белой скатерти чашки, тарелочки, печенье, кофе, пирожные. Не знаю почему, но после похорон очень хочется есть. Если еще жуешь – значит, жив.
Возле меня Карен жует шоколадное пирожное. Напротив – первая жена.
– Надеюсь, вы не чокнутая, – вдруг резко произносит она, обращаясь ко мне. Я никогда не встречала ее прежде: Карен мне ее показала на похоронах. Первая жена вытирает пальчики о бумажную салфетку. На лацкане бледно-голубого пиджака приколота золотая брошка: птичье гнездо, полное яиц. Вспоминается школа: фетровые юбки с аппликациями кошечек и телефонов – игрушечный мир.
Я раздумываю, что ответить. Имеет ли она в виду клиентка, или же ее интересует, не свихнулась ли я по правде?
– Нет, – говорю я.
– Я так и думала, – говорит первая жена. – Вы не похожи на чокнутую. Вокруг него всегда чокнутые, полный дом чокнутых. Я все время боялась, что произойдет инцидент. Когда я жила с Джозефом, у нас были сплошные инциденты: звонки в два часа ночи, они без конца кончали с собой и бегали к нему плакаться, черт знает что. А некоторые в рот ему глядели. Скажи он им застрелить папу римского или еще что, они бы так и сделали, не задумываясь.
– К нему очень хорошо относились, – осторожно замечаю я.
– Ой, и не говорите! – восклицает первая жена. – Некоторые его просто боготворили. И он не очень-то возражал.
Бумажная салфетка не помогает, и она облизывает пальцы.
– Уж очень жирные у нее пирожные. – Она коротко кивает в сторону второй жены: вторая утонченнее, проходит мимо нас как бы просто так, в столовую. – И я наконец ему заявила: ты поступай, как хочешь, а я хочу еще пожить. – Жирное, не жирное, но она берет второе пирожное. – Это ей пришла в голову мысль, что этим нужно выступить с речью на панихиде. Я ей говорю: вы что, с дуба рухнули? Это, конечно, не мои похороны, но я бы на вашем месте имела в виду: на панихиде будет полно чокнутых. Хорошо, что она меня послушалась.
– Да, – говорю я. У нее на щеке шоколад: не знаю, сказать или нет.
