- Что случилось, Фил? - сказала она как-то. - Что это вы дуетесь сегодня? У вас такой торжественный вид, словно вы сидите на квакерском совете старейшин. Придется позвать Алису, уж она-то растормошит вас; мое присутствие только портит вам настроение.
- Совсем не ваше присутствие, а наоборот - ваше отсутствие, хоть вы и присутствуете, - начал Филип скорбным голосом, полагая, что говорит нечто весьма значительное. - Но вам все равно меня не понять.
- Да, признаюсь, я вас не понимаю. Если вам в самом деле настолько не по себе, что вы не замечаете моего присутствия, когда я с вами, это опасное психическое расстройство; я попрошу папу пригласить доктора Джексона. А вам не кажется иногда, что Алиса с вами, когда ее нет?
- Алиса по крайней мере способна на проявление каких-то человеческих чувств. Она интересуется не только заплесневелыми книгами и скелетами. Руфь, - продолжал Филип, стараясь придать мрачный и саркастический тон своему голосу, - когда я умру, я завещаю вам свой скелет. Он вам, наверное, пригодится.
- Во всяком случае, он может оказаться более веселым собеседником, чем иногда бываете вы, - со смехом ответила Руфь. - Но ни в коем случае не делайте этого, не посоветовавшись с Алисой. А вдруг ей не понравится?
- Не понимаю, почему это имя не сходит у вас с языка. Неужели вы думаете, что я в нее влюблен?
- Господи, конечно, нет! Такое мне и в голову не приходило. А разве это действительно так? Смешно даже подумать о том, чтобы Филип Стерлинг мог влюбиться! Я была уверена, что вы влюблены лишь в илионскую шахту, о которой вы с папой все время говорите.
На этом обычно и заканчивались ухаживания Филипа. "Что за проклятье, говорил он самому себе, - почему она никогда не дразнит Гарри или этого молодого Шэпли, который сюда частенько наведывается?"
Алиса обращалась с ним совершенно иначе. Уж она-то никогда не насмехалась над ним, и для него было облегчением поговорить с девушкой, которая ему сочувствовала. Филип говорил с ней часами, и темой всех разговоров была Руфь. Бедняга изливал Алисе свои сомнения и тревоги, как будто она была бесстрастным исповедником, восседающим в одной из маленьких деревянных исповедален в соборе на Логан-сквер. Но разве у исповедника, если он молод и красив, не бывает чувств? Разве что-нибудь меняется от того, что его называют сестрой?
Филип называл Алису сестричкой и говорил с ней о любви и женитьбе, мысленно связывая это только с Руфью, как будто исключал всякую возможность того, что "сестричку" такие разговоры могут задевать. Говорит ли Руфь о нем когда-нибудь? Нравится ли он Руфи? Нравится ли Руфи кто-нибудь в Фолкиле? Нравится ли ей вообще что-нибудь, кроме ее профессии? И тому подобное, в том же духе.
Алиса была преданной подругой; если она и знала что-нибудь, то ни разу не выдала Руфи. Во всяком случае, она не очень обнадеживала Филипа. Да и какая женщина на ее месте поступила бы иначе?
- Вот что я скажу вам, Филип, - заявила она, - если Руфь Боултон когда-нибудь полюбит, она полюбит всей душой, с такой страстью, которая сметет все на своем пути и удивит ее самое.
Это замечание не очень-то утешило Филипа, который думал, что только какой-нибудь поистине героический поступок может вызвать нежное чувство в сердце Руфи, а Филип боялся, что сам он отнюдь не герой. Он не знал, что в минуту творческого вдохновения женщина может создать себе героя из какого угодно материала.
