Позволь мне солгать полностью

– Я не очень люблю праздники, – непринужденно отмахнулась мама.

Она любит праздники. По крайней мере, мама, которую я знала, любила праздники. Понятия не имею, как обстоят дела теперь. Моя мама изменилась – и я имею в виду не только то, что она очень исхудала и перекрасила волосы. Она стала тревожной. Подавленной. Всегда начеку. Что-то надломилось в ней, и теперь моя скорбь тоже изменилась: я тоскую не столько по матери, сколько по тому человеку, которым она когда-то была.

Я все-таки предпринимаю последнюю попытку удержать ее:

– Если мы все расскажем полиции…

– Анна, нет!

– Может, они поймут, почему ты так поступила.

– А может, нет.

Я умолкаю.

– Меня посадят в тюрьму. Тебя, вероятно, тоже. Ты скажешь им, что только на это Рождество узнала о том, что я жива, но, как ты думаешь, они поверят тебе? Учитывая, что со стороны кажется, будто мы с Томом спланировали все это вместе? А ты унаследовала дом.

– Это уже мои проблемы.

– Но когда тебя арестуют, это станет проблемой Марка и Эллы. Неужели ты хочешь, чтобы эта малышка росла без матери?

Не хочу. Конечно же, не хочу. Но я также не хочу остаться без матери.

Она застегивает сумку.

– Ну, вот и все. – Мама вымученно улыбается, но ее улыбка меня не обманывает. Я протягиваю руку, чтобы помочь ей с сумкой, но мама качает головой. – Я сама. Собственно… – Она осекается.

– Что?

– Это, наверное, смешно…

– Говори.

– Можно я попрощаюсь с домом? Мне нужно всего пару минут…

Я притягиваю ее к себе и обнимаю так крепко, что чувствую каждую ее косточку.

– Конечно можно. Это твой дом, мам.

Она мягко отстраняется, на ее губах играет печальная улыбка.

– Это твой дом, родная. Твой, Марка и Эллы. И я хочу, чтобы вы вместе наполнили его светлыми воспоминаниями, хорошо?

Я киваю, часто моргая, чтобы не расплакаться.

– Мы с Марком выйдем погулять с Эллой в парк. Дадим тебе время попрощаться.

Мне вовсе не кажется, что это смешно. Наш дом не просто дом, не просто кирпич и бетон. Поэтому мне и не хочется даже думать над предложением Марка его продать. Поэтому мне и не хочется спорить с Робертом и мешать его планам. Я живу тут и счастлива. И не хочу это менять.

В парке Марк толкает коляску, а я иду рядом с ним, взяв его под руку.

– Тебе не звонили из полиции?

– О чем ты? – Я потрясенно смотрю на него. – Почему мне должны были звонить из полиции?

– Успокойся, вряд ли уголовка уже раскрыла твои коварные замыслы, – смеется Марк. – Полицейский из департамента сказал, что позвонит сегодня и сообщит, удалось ли отделу экспертизы получить образцы ДНК с резинки, которой был перетянут кирпич. На мобильном у меня не было пропущенных звонков, и я подумал, может, они звонили на городской.

– А, нет, не звонили. – Коляска мерно катится по дорожке в парке, колеса оставляют влажный след от лужи на асфальте. – Собственно, я думала об этом и… Мне кажется, нам нужно прекратить расследование.

– Прекратить? – Марк останавливается, и я едва не натыкаюсь на ручку коляски. – Анна, мы не можем его прекратить. Это серьезно.

– В записке говорилось, что нам нельзя обращаться в полицию. Если мы уговорим полицию прекратить расследование, нас оставят в покое.

– Ты этого не знаешь.

Знаю. Я перехватываю коляску и иду по дорожке, бросив Марка позади. Он догоняет нас с Эллой.

– Пожалуйста, Марк. Я просто хочу забыть о случившемся. Начать новый год с позитивной ноты.

Марк очень верит в «жизнь с чистого листа». Верит в возможность «написать новую главу жизни». Возможность «начать заново». Может быть, это свойственно всем психотерапевтам.

– Должен тебе сказать, мне кажется неправильным…

– Я хочу оставить в прошлом то, что случилось с моими родителями. Ради Эллы. – Я смотрю на малышку, чтобы скрыть выражение лица от Марка и подчеркнуть свою мысль, и в то же время меня охватывает чувство вины оттого, что я использую свою дочь для эмоционального шантажа.

Наконец Марк кивает:

– Я скажу им, что мы не станем выдвигать обвинения.

– Спасибо. – Мое облегчение отнюдь не наигранно. Я опять останавливаюсь, на этот раз чтобы поцеловать его.

– Ты плачешь.

Я отираю щеки.

– Наверное, слишком много всего навалилось. Рождество, Новый год, полиция… – «Мама», – хочется продолжить мне. Я стараюсь быть честна с Марком, насколько это возможно. – И я буду очень скучать по Анджеле.

– Вы много времени проводили вместе, когда ты была младше? Ты о ней никогда не говорила, я и не знал, что вы так близки.

В горле у меня стоит ком, подбородок дрожит, я изо всех сил сдерживаю рыдания.

– Так уж устроена семья. Даже если вы раньше особо не общались, однажды кажется, что всегда были вместе.

Марк обнимает меня за плечи, и мы медленно возвращаемся к Дубовой усадьбе, где мерцающие гирлянды над крыльцом знаменуют Новый год – и завершение этого ужасного, чудесного, невероятного года.

Мама в саду. Я открываю застекленную дверь, и она вздрагивает, на ее лице читается паника, пока она не начинает понимать, что это я. Мама без куртки, ее губы посинели от холода.

– Замерзнешь насмерть, – улыбаюсь я, но она не отвечает на мою улыбку.

– Я прощалась с розами.

– Я буду ухаживать за ними, обещаю.

– И подай протест против…

– Мам…