Но сном делу не поможешь. Мне нужно понять, что, черт побери, происходит.
Где мои родители были весь прошлый год? Как им удалось так убедительно сымитировать самоубийство, что никто ничего не заподозрил? И главное – почему они так поступили?
Бессмыслица какая-то. Я не нашла никаких доказательств того, что мои родители оказались в серьезном долгу или выводили крупные суммы со своих счетов. По их завещаниям все – почти все – перешло ко мне. Папа брал кредит на бизнес, но проблемы в магазине начались только после его смерти – когда Билли переживал эмоциональный кризис. Мои родители отнюдь не были банкротами – они не могли поступить так по финансовым причинам.
Голова у меня идет кругом.
– Нам нужно поговорить, – заявляю я, когда Джоан выходит из комнаты.
– Верно. – Марк настроен серьезно. – После Рождества, когда мама уедет домой, давай наймем няню и пойдем в ресторан на ужин. Все подробно обсудим. Я вот что думаю: психотерапевт не обязательно должен быть моим знакомым, если тебя именно это тревожит, – я могу навести справки и найти тебе хорошего специалиста.
– Нет, но…
Джоан возвращается с коробкой набора для «Эрудита».
– Я не знала, есть ли у вас эта настольная игра, и привезла свою. Может, сыграем? – Она смотрит на меня, склонив голову к плечу. – Как ты, солнышко? Я понимаю, что тебе сейчас нелегко.
– Все в порядке.
Умалчивание – это ведь не ложь, верно? Я делаю вид, что мое состояние – просто симптом скорби. Еще одно Рождество без родителей.
Я передвигаю буквы по подставке перед собой и не вижу ни единого слова.
Что же мне делать? Обратиться в полицию? Я вспоминаю приятного, доброго Мюррея Маккензи и чувствую угрызения совести. Он мне поверил. Он был единственным, кто признал, что что-то тут не так. Единственным, кто согласился, что моих родителей могли убить.
А все это просто ложь.
– Веб-сайт! – заявляет Джоан. – Семьдесят семь очков!
– Но это должно считаться как два слова, нет?
– Нет, это точно одно слово.
Я отвлекаюсь от их шуточной перепалки.
Время от времени за последние девятнадцать месяцев моя боль сменялась другим чувством.
Гневом.
«Совершенно нормально злиться, когда наши близкие умирают, – сказал Марк на нашем первом сеансе. – Особенно когда мы знаем, что умерший сам решил оставить нас».
Я беру из разложенных в центре стола фишек букву «А», но пальцы начинают так сильно дрожать, что я роняю фишку и прячу руки, зажимая ладони коленями. Последний год я усиленно «прорабатывала» – пользуясь терминами Марка – свой гнев по поводу самоубийств родителей. А выходит, что у меня действительно были все причины злиться.
Чем дольше я храню эту тайну, тем сильнее меня тошнит. Тем большую тревогу я испытываю. Я жалею, что Джоан здесь. Сегодня я вижу ее третий раз в жизни – как я могу обрушить на нее такое? К тому же в канун Рождества.
– Я! – Марк кладет на доску одну фишку.
– Девять очков, – говорит Джоан.
– По-моему, в правилах говорится, что за слово из одной буквы очки удваиваются.
– О да, верно. Восемнадцать.
– Ты за ней присматривай, солнышко. Мама у меня любит сжульничать.
– Не слушай его, Анна.
Все это кажется каким-то нереальным.
Эта мысль захватывает меня. Что, если это не реальность?
Последние два дня я так сильно поверила в присутствие матери, что даже почувствовала запах ее духов, увидела ее в парке. Что, если она мне привиделась? Что, если тот разговор на пороге был одним из «галлюцинаторных переживаний, вызванных смертью близкого человека», как утверждает Марк?
Я схожу с ума. Марк прав. Мне нужно обратиться к специалисту.
Но все казалось таким реальным.
Я больше не знаю, во что верить.
В одиннадцать мы собираемся на полуночную службу. В коридоре громоздятся зонтики, верхняя одежда, коляска Эллы, и я думаю обо всех людях, которых увижу в церкви, доброжелательных людях. Они скажут, что вспоминали обо мне, они посочувствуют мне, мол, как мне тяжело без Тома и Кэролайн.
А я не могу. Просто не могу.
Мы уже стоим в дверном проеме, вытаскиваем коляску. Лора паркуется на улице – на гравиевой дорожке перед домом втиснулись машины Джоан, Марка и моя. Выпрыгнув из автомобиля, Лора заматывает шарфом шею и идет к нам.
– Счастливого Рождества!
Они знакомятся – «Мам, это Лора», «Лора, это Джоан», – и все это время сердце бешено стучит у меня в груди. Я отворачиваюсь, чтобы остальные не прочитали мысли, которые отражаются на моем лице.
– Ты как, красотка? – Лора сжимает мое плечо.
Это знак солидарности, а не жалости. Она думает, будто знает, что я сейчас переживаю. Как я себя чувствую. Вина разъедает меня изнутри. Мама Лоры умерла. Моя – солгала.
– Не очень, честно говоря.
Все вокруг принимаются суетиться, волнуясь за меня.
– Ты действительно выглядишь бледной.
– Как думаешь, может, съела что-то не то?
– Время сейчас непростое, оно и понятно.
