В начале было… не слово, нет. В начале был танец. От балета до стриптиза, с большой сцены на маленький подиум Юна не шла: она танцевала. В начале её истории – слово о танце. Что будет дальше, зависит от того, что сейчас. Вернее, кто. Кто такая Юна Волкова? Современная гейша? Продажная девка? Глава своей стаи? Мрачная одиночка? Прагматик? Фантазёр? Нет, ничто из перечисленного её не описывает. Только танец. Что ж, давайте позволим ей станцевать. Станцевать для нас свою историю.#np Besomorph – No winter (original mix)Жанр: словесный клип.Содержит нецензурную брань.
I
. Красная стопа
#np Escala – Clubbed to death
СТАНЦИЯ: ПРИМОРСКАЯ. ВРЕМЯ ГОДА: РАННЯЯ ОСЕНЬ. ВРЕМЯ СУТОК: ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: БРЮНЕТКА, БЛОНДИНКА, МЕССЕНДЖЕР.
– Пэт, я хочу уехать.
– Когда и куда?
(голосовые сообщения):
– Не знаю. Это не так важно. Как думаешь, дадут мне отпуск?
– Сейчас? Нет. Сейчас сезон. Постоянники. Иностранцы. Новое шоу. Тебя Витенька ни за что не отпустит. Ты же у нас дива. Без тебя половина гостей останется. И то дай боже, чтобы половина. Ты ведь сама в курсе, какие на тебя ставки.
– Я всё равно сегодня спрошу. Договоримся. Может… ну, может, хоть на недельку.
– Юш… тебя вчера не было, а там… в общем, не стоит соваться наверх. Они новеньких набирают. Девочки по восемнадцать-двадцать лет. Свежее мясо. Лёша будет учить. И тебя могут там задействовать. Ты-то что, тебе пара лет погоды не сделает, и вообще, ты с образованием, можешь на другую должность… А нам… У нас вышел срок годности. Не надо в отпуск. Ты нам нужна, всем. Ты мне нужна, Юш.
– Ладно. Не дёргайся попусту. Может, просто расширение штата. Приеду, поговорим.
Телефон – в сумку, за чёрную, вытертую временем кожу.
***
Мост шпилькой впился в берега. Прямой и гладкий, он выглядывал издали, с Кораблестроителей, похожий на отражение Наличного моста: по нему она шла. Невысокая, очень прямая, в голубых джинсах и сером приталенном пальто брюнетка шла, глядя никуда и сразу всюду. Подошвы белых кроссовок сливались с землёй. Моросил дождь.
Близилась ночь. Стемневшее небо улыбалось облаками. Дома, причёсанные на косой пробор, мерцали зазорами окон. «Гребень в топазах. Золотой гребень, – подумалось ей. – Уценённая роскошь: не все камушки целы».
Она любила древние вещи и живые образы, любила их совмещать. Для неё (как и для многих, по малолетству читавших без просыпа) реальность представала разной, в зависимости от уровня погружения и точки обзора. Туча угрожала погрузить прохожих под воду. Точки капель становились крупнее, ложились ближе друг к другу.
Через дорогу, между цветочным магазином и вагончиками быстрого питания, насупленный мужчина, окружённый сладостями, пытался их продавать. Никто не останавливался.
Пешеходный переход вёл прямо к метро. Зелёный свет торопил и её, и остальных: впереди всегда, чем позади, будет лучше. В вестибюле тепло.
***
СТАНЦИЯ: ГОСТИНЫЙ ДВОР. ТЕМПЕРАТУРА ВОЗДУХА: ПЯТНАДЦАТЬ ГРАДУСОВ, И ПРОДОЛЖАЕТ ПАДАТЬ. ТЕМПЕРАТУРА ТЕЛА: ТРИДЦАТЬ СЕМЬ, И ПРОДОЛЖАЕТ РАСТИ. ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА: ДОЧЬ, МАТЬ, ОПЕРАТОР СОТОВОЙ СВЯЗИ.
– Когда ты будешь дома?
– А что такое? Что-то случилось?
– Нет. – (пауза) – Да. – (быстро) – Ты идёшь на работу? Там, рядом, какие-то голоса…
– На работу. В центре всегда голоса. Не съезжай с темы. Что у вас случилось?
(молчание)
– Герман.
– Опять? Опять. – (пауза) – Не опять, а снова. Мам… – (выдох) – Мам, он не хочет, чтобы его спасали. Я тебе уже давно сказала: хочет, пусть разрушается. Его выбор.
– Он твой брат.
– Да, и я умываю руки.
– Юна, послушай…
– Нет, – (повышая голос) – ты меня послушай. Я сделала всё, что могла. Разговоры не помогли – говорить перестала. Он хотел моих денег – я оплатила ему реабилитацию. Вышел – месяца не прошло, взялся за старое. Что мне ещё сделать? Предлагала запереть в квартире, помнишь? Чтобы ключ у одной меня, чтобы ни ты, ни бабушка не могли сжалиться, как это обычно бывает, и выпустить бедненького на волю. Там бы посидел наедине с собой, без врачей, без семьи, без никого, только он и стены, и подумал бы, наконец, о жизни. Предлагала? Ну?
– Так нельзя. Нельзя.
– Раз нельзя, остаётся последний вариант. Предоставить его самому себе. Не думать о нём. И посмотреть, что выйдет. Раз решение проблемы не в моей власти, смысла дёргаться из-за неё я, хоть убей, не вижу.
– Юна, – (усталый вздох) – ты не поняла. Нельзя думать так… практически.
– И кто тогда станет думать? Ты? Бабушка? Герман? Найди кого-то, кто подумает вместо меня, и я с удовольствием обсужу с тобой чувствительную сторону дела.
– Не ёрничай.
– Полушай, мам… – (кашель) – Я уже подхожу к клубу. Мне надо поговорить кое с кем, пока мы не открылись. Утром я буду у вас. Тогда всё и решим.
– Ладно. Ты не заболела?
– Нет, всё нормально. Просто неудачно вдохнула.
Телефон – в сумку, на его место среди прочих вещей, сложенных в идеальном порядке.
***
Она не производила впечатление больной. Она вообще не стремилась производить какое бы то ни было впечатление.
Дождь мягко рассеивал воду по её лицу, и ей нравилось, смежая веки, приоткрыв рот, чувствовать его. Чувствовать ветер у расстёгнутого навстречу непогоде ворота пальто, ветер, щупающий беззащитную без шарфа шею, владеющий не по сезону летними, каштановыми с золотым отливом волосами. Наслаждение, написанное на лице, со стороны всегда выглядит непристойно. Особенно на лице, где помещаются полные, припухшие от постоянного кусания губы.
