— Нет. Я сочиню ему историю. Кроме того, мы же с дядей неплохие такие кореша. Не волнуйся, он не подведет. А еще его фермерский дом куда просторнее моей квартиры. Сэнди много работает, потому большую часть времени ты будешь один. Разве не круто?
Вест поразмыслил немного, затем состроил разочарованное лицо. Моллин прямо-таки видел, как у одноклассника рассеиваются планы по причинению тяжких телесных повреждений.
— Ладно, — дернул плечами Стив. — Мне удобно.
Гигантский валун свалился с души Захарии Моллина. Вновь засверкали слепящие лучи рассвета на горизонте его распластанной души. Наконец-то Стивен свалит.
Год за годом Город-1 не ждет весну и не грезит о ней. Напротив, он упирается до последнего, противостоит, не желая обнажать почву из-под уютного пушистого снега. Сколько под ним хранится маленьких секретов и огромных тайн… И все они желают оставаться спрятанными, покрытыми усыпляющим, умерщвляющим слоем, подальше от нежеланных глаз и рук.
Глухая тишина зимней ночью, высокие сугробы под прицелом тусклых желтых фонарей — вот он настоящий Город. Как бы ни была приятна весна своим цветением, воздухом, наполненным вестью о новой жизни, о новом цикле, эта земля оставалась преданной зиме и ждала ее в волевом терпении.
Снег не таял до последнего, но, когда март брал свое, вступал с набухшей почвой в союз и мстил ему, покрывая тротуары и обочины густой кашеобразной грязью. Просто так зимний город не уступит: в финале горячо любимой поры он утопит каждую улицу в коричневом липком потоке. И проносящиеся машины будут всякий раз ненарочно окатывать проходящих мимо горожан, раскрашивая их одежды оттенками бурых брызг и портя настроение на весь оставшийся день.
Таков был март. Самый неприятный и холодный, слякотный месяц весны. Месяц борьбы света и тьмы не только в природе, но и в разуме каждого живого создания.
Для кое-кого эта борьба порядком затянулась. И этот «кое-кто», живущий теперь на птичьей ферме Старрета, уже искренне раздражал Брайера. Еще никто и никогда не смел противиться ему так долго. Чаще всего, стоило Брайеру избрать жертву, как он тут же замещал собой ее прежнее нутро. Никакого сопротивления, лишь покорное рабское принятие. А если кто-то смел противиться, являл подобие воли — подселенец тут же жестоко подавлял это убогое восстание. Он ломал разум, ломал психику вплоть до агонических припадков, получал, чего хотел.
Со Стивеном же все сложилось чертовски по-другому. Пацан не на шутку этим раздражал. Иногда с ним хотелось покончить, но обычное самоубийство не принесло бы Брайеру никакого удовлетворения, ведь как же ярость? Как же бесконечно прибывающая ненависть, которая, подобно воде, заполняющей пробитый трюм, затапливала всю его сущность? Ей необходимо было вырваться и извергнуться множеством смертоносных искр, множеством взрывов, чье пламя пожрало бы чертовски много народа. Стихийная экспрессия безудержна и неодолима. Она была его душой, его природой. Сера ее активного вулкана была единственным воздухом, которым Брайер дышал.
Стивен множество раз брал в руки лезвие, смотрел на свое отражение в зеркале и трепетал от жгучего яда в крови. Однако, как бы он ни пытался презирать себя, у него не выходило — презрение словно огибало его и устремлялось совсем к другим людям. К его семье, друзьям, одноклассникам… Тогда парень клал лезвие обратно в пластмассовый настенный шкафчик.
Брайер не мог убить Веста, но чувствовал, что тот почти сломался. Несмотря на довольно необычный защитный механизм в виде юной Дэборы Вест.
И откуда она взялась? Что это за фантом такой? Еще одна душа в теле парня? Очень уж сомнительно. Брайер чувствовал, что Дэбби — гость, который присутствует постоянно, но облекается в форму далеко не всегда. Он убивал ее несчетное множество раз: разрывал на части, закапывал, пожирал. На какое-то время фантом пропадал, но через время все равно возвращался.
Как же его достали попытки Дэбби докричаться до настоящего Стивена… Такого обиженного, скомканного в пульсирующий от напряжения комок. Из исполина, ревущего посреди сундучных башен, Стиви превратился в крохотную черную точку, насильно зажатую воображаемыми рамками настолько, что стоит этим рамкам обрушиться, как внезапная свобода попросту разорвет крохотное тельце, уже привыкшее к своей новой форме.
Это именно то, чего Брайер добивался. Он осознавал, что уже совсем близко: воля Стивена была испещрена черными гнилыми язвами, она стала мягкой, как кисель, готовой растечься желтовато-молочным густым водопадом в любой момент. И тогда быть беде, ведь Вест так озлоблен, так уязвлен и обижен на весь белый свет. Отвергнутый, одинокий… Ненужный нигде и никому.
Даже самому себе.
