— Я не буду есть, — покачал головой мужчина, когда я поставила рядом с ним поднос с едой. — Разве ты не слышала, что тебе сказали? Скорее бы... Я уже устал от их издевательств и побоев!
Я проглотила слёзы, навернувшиеся на глаза. Я всё равно должна поделиться едой. Разве смогу я есть, зная, что этот человек с ума сходит от голода? Да мне кусок в горло не пойдёт!
— Ничего не знаю! — выдавила я из себя улыбку, присаживаясь на край кровати. — Я всё равно поделюсь с вами!
— У тебя золотое сердце, Рыжик! — грустно улыбнулся мужчина, и с жадностью набросился на еду.
У меня от голода уже желудок свело, но я терпеливо дождалась, пока наестся мой сосед по камере. Он съел ровно половину и сыто откинулся на подушку. Я вымыла ложку, которую он мне протянул, будто передавал эстафету, и тоже поела. Благо порция была большой, так что я вполне наелась. Макароны с тушёнкой были вполне сносными, а чай крепким и сладким.
Мужчина с интересом разглядывал моё лицо, пока я уплетала запоздалый ужин, но я старалась не обращать на это внимание. Я почти что последний человек, которого он видит, пусть смотрит сколько хочет. Меня больше волновало то, что мне придётся провести ночь без сна. Камера одиночная, кровать, соответственно, одна. Да и не усну я в компании незнакомого мужчины.
За окном стемнело, значит, я спала довольно долго, но всё равно не выспалась. Голова была будто ватная, а тело болело. Поспать бы ещё часика три-четыре.
— Как тебя зовут, Рыжик?
— Аня.
— Ты берлесска?
— Нет, я...
Я замялась, не зная, что говорить. Кто же я теперь? Я точно больше не фрогийка, и уж точно не берлесска. Значит, кижанка?
— Я кижанка. Родилась в Стальном.
— Ясно. Акцент у тебя какой-то странный... А я местный.
— А вас как зовут? — спросила я,, в свою очередь, чтобы перевести тему.
Мне не нравились вопросы, которые мужчина мне пытливо задавал, потому что я ещё не разобралась в себе, и у меня не было ответов на них.
— Поговори со мной, Аня! — тихо и задумчиво попросил незнакомец. — Завтра я умру, а ночь так длинна. Я не хочу лежать и думать о своей никчёмной жизни. Как и многие, я мечтал погибнуть, как герой, а умру, как предатель, как бешеный пёс, которого изловили живодёры... Мои родители сойдут с ума от горя, узнав, как позорно я погиб.
Этот мужчина задел меня за живое, ведь я думала точно так же, как и он, о своей жизни и смерти, о своих родителях. Как же я его понимала! Сердце забилось чаще, грудь распирало от нахлынувших эмоций...
Может быть, ему действительно нужно выговориться? Что-то вроде исповеди совершенно незнакомому человеку поможет ему облегчить душу?
Как и мне. Если я расскажу, хоть кому-то о том, что со мной произошло за последнее время, мне станет проще разобраться в самой себе.
Умирать в сомнениях, от которых разрывает голову, тяжело. Этот мужчина не знает меня, а я его, мы больше никогда не увидимся. Почему бы не поделиться с ним своим горем и мыслями? Может быть, ему удастся как-то меня поддержать? Найти слова утешения?
Я с ума сойду в этой одиночной камере. Мне действительно необходимо поговорить с кем-то по душам.
— Ты не сказал, как тебя зовут, — напомнила я.
— Серёжа, — с улыбкой ответил мужчина, и на его щеках появились ямочки. — Меня зовут Серёжа, — зачем-то повторил он.
Самое сложное было обоссаться. Малой не пожалел для меня крови, вылив мне на голову целый донорский пакет для переливания. Мне хотелось выглядеть убедительно, чтобы не облажаться с Дюпон. Второго шанса выведать по-хорошему что-то стоящее у этой девчонки у меня не будет.
Пытать её? Эту рыжую милаху? Пусть она и дочь министра внешней политики Фрогии, которого мы ненавидим всей душой, рука не поднимется изгаляться над соплячкой. Некогда я голыми руками вырвал кадык одному из насильников своей сестры, но я не смогу пытать женщину. Только не я.
Как я не пытался, у меня не получалось помочиться в штаны. Малой пришёл мне на помощь, обоссав меня с таким упоением, будто копил всё это долго и с любовью.
Это была, кстати, его идея. Может быть, таким образом он просто надеялся выместить на мне свою злобу из-за Дашки? Неровно он к ней дышит, хоть и отнекивается всеми силами. Но раз уж идея мне понравилась, мне было не жалко. Пусть "изольёт душу", так сказать.
Я жалел лишь о том, что утром побрился и обработал рассечение на голове. Нужно было выглядеть как можно более неопрятно и измождённо, но сделанного не вернуть. Расковыривать обратно рану было идиотизмом, а накладной бороды у меня не было, так что пришлось работать с тем, что имелось.
От крови и мочи всё тело зудело так, что я еле доиграл начало спектакля. Поняв, что Дюпон клюнула, я сорвал с себя окровавленное, вонючее тряпьё и рванул в душ.
Рыжая оказалась довольно жалостливой, на мою удачу. И стеснительной. Она так смущённо опустила глазки, увидев меня голышом...
Не припомню, чтобы девушки так стеснялись меня, пусть и не одетого.
