Он стар. Очень стар. Сто два года — тяжелый груз! Особенно для одинокого пенсионера–ветерана. Все, чего он еще хотел в этой жизни — это спокойно уйти. Но неумолимая судьба распорядилась иначе: он ушел с боем, погибнув в неравной схватке. Но ушел победителем, прихватив с собою на тот свет и своих врагов. Но жестокосердной судьбе и этого оказалось недостаточно! Он возродился в прошлом, на алтаре горнила минувшей войны под острым ножом жреца Черного Ордена СС. Но он выжил и вновь встал на защиту Отечества. Несмотря на то, что это даже и не его мир. И не его страна. И не его война. Но свобода и справедливость любого мира дорогого стоят, их не грех и кровушкой окропить…
Не культивация, не прогрессорство, не нагибаторство, не сопливый и убогий задрот, а вполне себе побитый маразмом, склерозом и артритом боевой желчный старикан, рояли за каждым кустом, полное отсутствие логики, штамп на штампе и штампом погоняет, бедный и корявый язык, текст с немыслимым количеством ашипок и очипяток, с запятыми, рассыпанными без всяких правил щедрой рукой автора–неуча, что кровь из брызжет из глаз…
1943 г. СССР.
Свердловская область.
ГУКР НКО «СМЕРШ»
по СибВО [1].
— Ты это, милай, в зенки–то мне своим прожектором не сверкай! — Я надсадно кашлянул в кулак, закрывая глаза, обожженные ярким светом настольной лампы, ладонью свободной руки.
Допрос длился вот уже третий час, и в моем горле, застуженном в заснеженных Уральских отрогах, стоял огромный болезненный ком, который я все никак не мог сглотнуть. Распухшие гланды продирало, словно по ним ежесекундно елозили крупным наждаком. Ну, оно и понятно, в моем–то возрасте в минус тридцать босиком по закорженевшему насту двое суток шлепать — дело совсем неблагодарное. Я бросил мимолетный взгляд под стол на свои почерневшие и раздутые ступни, торчавшие из–под растрепанных в мохру кальсон. Страшно, сука, аж зубы заломило, словно воды ледяной из глубокого колодца хватанул! Хотя, сколько у меня тех зубов осталось? Родных, а не пластмассовых, что на присосках? Где ты, как говорится? Нету! Неча там ломить! Не осталось ничего — фикция одна. Фантомные ощущения, как умники в белых халатах любят говорить.
Я попробовал шевельнуть изуродованными пальцами: визуально работают. И это радует! Но, сука, ведь не чувствую же их ни черта! Отморозил напрочь! Как бы вообще без «копыт» не остаться!
Напротив меня, за дубовым конторским столом, посверкивая блестящими звездочками на новеньких погонах, сидели двое: совсем молоденький рыжий младлей с лицом, усыпанным крупными веснушками и нездоровым детским румянцем на щеках, и потрепанный временем, а также, похоже, тяжелой службой и судьбой, нелюдимого вида капитан с землистого цвета лицом, побитым оспой. Младлей что–то усердно выводил перьевой ручкой на сером листке бумаги, время от времени роняя кляксы на протертое до дыр зеленое сукно, которым была покрыта массивная столешница.
— Капитан, будь человеком — не свети! — еще раз попросил я, хотя каждое слово отдавалось в горле острой болью. Но бьющий в глаза свет причинял не меньшие страдания.
Но сучий потрох даже и ухом не повел, продолжая усиленно терроризировать мое и без того слабое зрение.
— У меня хоть и катаракта на весь левый глаз, но правый еще мал–мала фунциклирует! — Я сделал над собой усилие и выдавил еще пару фраз. — А то окончательно ослепну к чертям, и будешь тогда со своим вялым хером, как гребаный лозоходец, над картой елозить в поисках возможной дислокации противника…
— А почему вялым? — Неожиданно проявил интерес младлей, оторвав голову от своей писанины.
— А потому, — горло ожгло совсем уж непереносимой болью, но я продолжил насмешливо выхаркивать слова, — если начальство узнает, что вы, дуболомы, слили в сортир такую ценную информацию — поимеет вас обоих в извращенной форме! — Нарываться на неприятности абсолютно не хотелось. Но если нарываться, так уж по–крупному — а то мы совсем никуда не двигаемся. — Капитана, стал быть, первого оприходуют — как старшего по званию, ну, а тебя, красавчик — на сладкое оставят! После такого надругательства над вашими девственными задницами… Или уже не девственными?
— А ну прекратить балаган! — Неожиданно заорал капитан, нервно дернув ноздреватой щекой и засадив со всей дури ладонью по столешнице.
Подпрыгнувшая от удара чернильница не устояла и перевернулась, заливая и без того замызганное сукно очередной порцией черной краски.
— Товарищ капитан… — Младлей поспешно поставил чернильницу обратно и принялся промакивать пятно большим деревянным пресс–бюваром [2]. Но протокол допроса, залитый разлившимися чернилами, был безвозвратно испорчен. — Вся работа насмарку!
— Перепишешь! — небрежно бросил подчиненному капитан. — Не отсохнут ручонки–то! А еще раз вякнешь — на передовую отправлю! Первым же эшелоном! Понял?
— Так точно, товарищ капитан! — испуганно отозвался младлей, вновь утыкаясь глазами в чистый лист бумаги, поспешно выдернутый из толстой стопки на подоконнике.
— Итак, дед, — угрожающе произнес капитан, тяжело навалившись на стол локтями и демонстративно поигрывая желваками, — даю тебе еще один шанс! Последний! Будешь и дальше запираться — поставлю к стенке! Что ты, сука, делал на заброшенной узкоколейке в селе Филькино? Диверсию замышлял? Какую? Кто готовил к заброске в наш тыл? Кто разрабатывал операцию? В какой диверсионной школе Абвера проходил обучение? Кто командир…
