Затем он резко повернулся, и в его взгляде вновь мелькнул тот старый ненавистный огонёк, вызывающий у меня в сердце горькое чувство обречённости. Ни о каком раскаянии или сочувствии речи не шло. Возможно, он и сам был зол на это приказание — ведь ему явно недоставало ещё одной «сессии» моих страданий. Но он лишь раздражённо швырнул руку по направлению к дверям, словно давая понять: всё, разговор окончен, тебе крупно повезло или не повезло — суди сам.
Он уже почти вышел из камеры, когда вдруг застыл на пороге, словно что-то вспомнил, и обернулся. Его взгляд — злобный, до безумия жадный к чужим мукам — на миг пронзил меня холодом.
На этот раз он не спешил: тихим шорохом притворил массивную дверь, повернул ключ, который с резким щелчком запер нас внутри. В полумраке пышногубое лицо Галуша исказилось ухмылкой, обещавшей боль.
— Приказано вернуть тебя наверх, — произнёс он почти шёпотом, сделав шаг вперёд, так близко, что я чувствовал его горячее, пропитанное злобой дыхание. — Вернуть живым… но вернуть так, как будет угодно мне.
С этими словами он резко развёл руки, и в дальнем углу камеры вспыхнуло синее сияние. На миг оно залило помещение ярким, режущим глаза светом. Я отпрянул, зажмуриваясь, и когда вновь открыл глаза, Галуш уже придвинул ко мне низкий металлический столик на колёсиках. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: это арсенал орудий пыток, которые я видел лишь мельком за весь свой срок заключения.
— Времени у нас мало, — негромко сказал он, — так что всё будет немного топорно. И очень, очень больно.
Он на секунду остановил на мне взгляд, будто впитывая мою испуганную, измученную гримасу, и закончил, почти шёпотом:
— Но не волнуйся, ты останешься жить. Считай это моим… прощальным подарком.
После этого Галуш медленно поднял что-то вроде грубо кованой пилы с зазубренным лезвием. Покрутил её в руках, рассматривая, словно оценивал остроту, и неожиданно вспорол мне левое плечо чуть ниже сустава. Раскалённая боль вспыхнула с такой силой, что я хотел заорать, но мой голос надломился. Глядя мне в глаза своим безумным, одержимым взглядом, он принялся пилить меня живьём, и каждый вздох отдавался в мозгу бьющим набатом.
Я кричал, захлёбываясь, потом терял сознание, и Галуш безжалостно будил меня каким-то зельем. Очередной всплеск боли: то снова плечо, то уже грудь… Вынырив из очередной отключки, я видел, как он с отвращением и одновременно торжеством бросает что-то в зловонную яму рядом с каталкой. И тогда понимал: это была моя рука. Меня спасали от смерти лишь для того, чтобы продолжить пытку.
Когда же он «закончил» с рукой, пришла очередь ног. Я то погружался в небытие, то вновь возвращался к кошмару при помощи новых порций магического стимулятора. То ли это длилось бесконечные часы, то ли секунды — мозг отказывался понимать.
В какой-то момент я очнулся, чувствуя себя брошенным на холодный каменный пол, ни на что не способным. Спина опиралась на стену, и я увидел, что ног у меня больше нет, а левая рука тоже отсутствует: из меня сделали изувеченный обрубок, но при этом я остался жив. И почему-то сознание всё ещё держало меня на грани страданий.
Галуш исчез вместе со своей каталкой и чудовищными инструментами, даже не удосужившись прикрыть кровавые следы. В нейтральном, совершенно тупом состоянии я смотрел на закрытую дверь. Боль гудела, будто колотя в мои виски, но самое страшное для меня было не это, а вопрос: «Почему я всё ещё в сознании?»
Ответа не было. Мне оставалось лишь лежать, погрузившись в абсолютное изнеможение и холодную ярость, что постепенно сжималась стальным кольцом вокруг моей измученной души. Всё тело — точнее, то, что от него осталось, — превратилось в обрубок, дышащий одними обломками гордости. Но даже в этом состоянии я всё ещё чувствовал нечто, что кололо изнутри, как осколок сломанного клинка: кипящую ненависть ко всему, особенно к Галушу.
Казалось бы, какой смысл во всей этой злости, если я теперь не могу ни пошевелиться, ни защититься? Но часть меня — то ли безумие, то ли остатки воинского духа — цеплялась за мысль о том, что если я как-то выживу, если судьба даст хоть малейший шанс, я отомщу этому ублюдку так, как и он не способен представить. Что бы ни стало со мной, пока сердце бьётся, я не прекращу гореть идеей расплаты. Глаза мои выискивали в полутьме камер свечение — хоть крошечное мерцание надежды.
«Галуш…» — твёрдо прозвучало у меня в мыслях. Я почти видел его лицо перед собой, ухмыляющееся, упивающееся моими криками. Видел, как он осторожно и долго мучил меня, выбивая последние крупицы воли. Наверное, даже если я и выберусь отсюда, ещё долго буду слышать его смех и чувствовать раскалённый металл у кожи. Но, чёрт возьми, ведь если однажды снова получу возможность дышать свободно, я сделаю всё, чтобы он почувствовал ту же боль, что дарил мне.
