Никто в мире не видел одно желтое солнце, не погружал пальцы в комковатую природную почву, не чувствовал, как по лицу течет кислотный дождь. Прах тоже ничего из этого не видел, не ощущал и не пробовал на вкус. Но он все это помнил.
Строго говоря, он вообще не мог видеть, чувствовать, ощущать вкус. Но он умел выполнять приблизительные расчеты. Для обоняния просто нужна способность определять и сортировать плывущие в воздухе молекулы. Для зрения просто нужна способность определять и сортировать отраженный свет.
А то, что Прах не мог аппроксимировать, он мог вспомнить.
– Этот мир мой, – сказал Иаков Прах. – Мой. На нем мое имя.
Никаких споров.
Никаких ответов.
Он на них и не рассчитывал.
Прах, принявший форму множества мягких нитей, висел в атмосфере всего своего домена. Вода теперь в основном превратилась в пары; мир залечил свои раны. И поскольку потребность Праха в объектах роскоши, необходимых углеродным видам жизни, была невелика, он не стал тратить силы на то, чтобы возвращать состав атмосферы в исходное состояние.
Кроме того, избыток кислорода в воздухе просто заставит смертных и немодифицированных разыскивать Праха.
Прах верил, что ресурсы нужно экономить. Энергия поступала от солнц – огромной алой сферы и крошечного белого карлика, которые летали вокруг общего центра масс, и их период вращения составлял всего несколько часов. Их связывало светящееся знамя, которое вытягивалось из первого солнца и растворялось во втором. Материальные ресурсы были более ограничены: только то, что есть в мире, и то, из чего мир состоит. Но Прах прожил уже немало лет, и повышенная яркость солнц подсказала ему, что его безопасное существование подходит к концу. У звезды-карлика начался период конвекции. В любую минуту могла начаться фаза воспламенения, в ходе которой будут сливаться атомы углерода, а затем кислорода.
Поскольку структурная целостность карлика зависит от давления вырожденного газа в ядре, а не от теплового давления, он, в отличие от звезд главной последовательности, не сможет увеличиваться в размерах и остывать, чтобы поддерживать стабильность в ответ на повышение тепловой энергии.
За несколько секунд значительная часть углерода и кислорода внутри звезды превратится в более тяжелые элементы. В ходе этого термоядерного события температура ядра – если применить совершенно неадекватную метафору – взлетит, словно ракета, увеличится на миллиарды градусов, вызвав дальнейший синтез ядер.
Звезда вырвется на волю.
Белый карлик взорвется, внешние слои оторвутся от него в ходе апокалиптической конвульсии, и возникнет ударная волна, движущаяся со скоростью, почти равной трем процентам от световой. Мир погибнет в яркой вспышке, которая будет в пятьдесят раз ярче, чем свет целых галактик.
Солнечный свет, согревающий Праха и кормящий всех его обитателей, предвещал появление печи, которая его сожжет.
И через этот солнечный свет летела пара не вполне взрослых женщин, за которыми Прах следил с радостным изумлением и – отчасти – с одобрением. Пока ангелы были заняты другими делами, он мог воспользоваться тысячами их глаз, рассеянных по всей коже мира.
Эти глаза показали ему Персеваль и Риан в ее объятиях; девушки беззвучно скользили через центр вращающегося мира. За маршевым комплектом на спине Персеваль тянулись струйки пара – ручеек реактивной массы. Великому холодному Врагу обычно такие жертвы старались не приносить, но в экстренной ситуации можно было сделать исключение. Это была жертва. Жертвоприношение, которое совершили во славу Энтропии.
Она, как и большинство богов, эту жертву не заметила.
Прах отличался от других богов, и он не особо вникал в то, кому предназначалась эта жертва. Она привлекла его внимание – хотя, если честно, эти девушки появились в его поле зрения уже давно, – и этого было довольно.
Дотянуться до колонии Персеваль Прах не мог. Она его не увидит; она его не услышит. Она останется слепа и глуха к его льстивым речам. Он не мог смотреть ее глазами, говорить ее губами. Она обладала всей полнотой власти над своей колонией. Доступ к дочерней колонии, недавно созданной внутри Риан, скорее всего, Праху тоже был запрещен, и этот запрет станет лишь сильнее со временем, когда Риан научится повелевать колонией и наложит на нее отпечаток своей.
Но цепи, сначала ставшие платьем, а теперь превратившиеся в простую двигательную установку, из которой вылетала струйка воздуха… У этой колонии не было направляющего ее интеллекта.
Прах потянулся к ней, используя беспроводные подключения и негромкое гудение телеметрии, в которой плавал мир. Он увидел то, что видит колония, – правда, строго говоря, глаз у нее не было. Он узнал, какова на вкус кожа Персеваль, почувствовал ее жар (она была очень смелая и очень больная), почувствовал, как прижимаются ее кости и кожа к маршевой установке – так же как мужчина чувствует хребет любимой женщины, прижавшейся спиной к его груди. Он почувствовал, как руки Риан сжали лямки ранцевого двигателя, когда она вцепилась в грудную клетку Персеваль, дрожа от страха.
