– Инфраструктура разрушена, самоуправление отсутствует, – продолжал рассуждать Старцев. – И вы правы: нельзя одну несправедливость исправлять другой. Угон изгнанием.
– Совершенно верно, – Бурлаков отпил кофе. – Однозначного решения я, честно говоря, не вижу. Наверное, наиболее приемлем вариант с компенсацией и выкупом.
– Да, согласен. Кстати, стихийно этот процесс уже начался. Выкуп, он же компенсация и отказ от претензий. Комендатура оформляет и выдаёт документы на право владения.
– Я слышал о таких случаях, – улыбнулся Бурлаков.
– Ваш комитет подключился? – с интересом спросил Старцев.
– Разумеется. Мы же комитет защиты жертв Империи. И раз эта территория теперь российская, значит, надо стабилизировать население. Тем более, что рабство было распространено не особо, наиболее рьяные либо бежали, либо не пережили освобождения рабов.
– Как и во всей Империи, – понимающе кивнул Старцев.
– Бывшей Империи, – поправил его Бурлаков. – Пограничье было необходимо вернуть несмотря ни на что, по политическим мотивам. А то станет непонятно, за что воевали.
– Да, конечно, вернуть утраченные территории.
– Вот именно. А остальная территория – лишняя обуза, пусть самоорганизуется. Мы только даже не почистили, а создали условия, а дальше пускай сами своими руками и по своему разумению, – Бурлаков усмехнулся и продолжил: – Очень многое упирается в документы. Архивы нам предоставили, но работы… непочатый край. И с угнанными мы уже начали большую программу репатриации. Многим из них некуда возвращаться, а Россия…
– Россия велика, всем место найдёт, – улыбнулся Старцев. – Аналогично с индейцами, так?
– Да. Союз Племён подал неплохую идею, а в её осуществлении показал… и пути, и колдобины. Но наш масштаб несравнимо больше и задачи поразнообразнее.
Старцев несколько раз задумчиво кивнул. Отвечая не столько Бурлакову, сколько собственным мыслям.
– Как вы думаете, Игорь Александрович, насколько реальна попытка поворота?
– А насколько реальна была война? Вы это вряд ли помните.
– Совсем не помню, – кивнул с улыбкой Старцев.
– Ну вот. Тоже считали, что Империя не осмелится. А в результате? Вот видите. А вообще-то об этом надо спрашивать у наших друзей. У Николая Алексеевича и Александра Кирилловича. Это сфера их интересов.
– Это их хлеб, – улыбнулся Старцев. – Конечно, попытки реванша закономерны и неизбежны, но меня смущает одно обстоятельство. Нас слишком убеждают, что все события развернутся на Рождество. Слишком явная утечка.
– Чтобы она была естественной, – сразу подхватил Бурлаков. – Рождество как граничную дату нашего ухода с основной территории бывшей Империи мы дали сами. Тоже всевозможными, насколько я знаю, утечками и полуофициальными заявлениями. Естественно желание реваншистов перехватить и не дать никому вклиниться в момент безвластия. Пересменка – самое благодатное время для прорыва.
– Как и фронтовые стыки, – кивнул Старцев.
– Да, вы правы. Тот же стык, только не в пространстве, а во времени. Вспомните нашу и не только нашу историю. Стоит власти упасть, как сразу находятся желающие и могущие её подобрать, пока честные и законопослушные думают и колеблются. Так что реванш именно вплотную перед нашим уходом или во время него вполне вероятен и даже оптимален для реваншистов. Но нужно решить другой вопрос. Нас хотят упредить или наоборот, вызвать на активные действия?
– А как считают в вашем Комитете?
– По-разному, – засмеялся Бурлаков. – Но в любом случае наши действия предопределены. Оружие практически у всех сохранилось, решительности не занимать. Да из подполья мы далеко не всех вывели.
– Почему? – удивился Старцев.
– Потому что с той стороны многие остались… в своём подполье. Службу Безопасности и Службу Охраны проредили, скажем так, и без нас.
– Да, – кивнул Старцев. – Я слышал об этом. Программа самоликвидации, правильно?
– Совершенно верно. А была ещё Белая Смерть. Глубоко законспирированная и очень влиятельная. И очень опасная. Так вот она, по многим данным, осталась почти нетронутой. И предстоящий реванш – это её дело, я уверен. Исход попытки, конечно, ясен и предсказуем. Но крови будет много.
– К сожалению, вы правы, – вздохнул Старцев.
Обязанность сидеть с отцом у камина давно тяготила Хэмфри Говарда, но взбунтоваться ему и в голову не приходило. Споры с отцом обходились слишком дорого. Особенно если спор отец проигрывал. Многим спорщикам их победа оборачивалась самым нежданным и неприятным образом.
– Добрый вечер, отец. Ну, как ты?
– Не изображай любящего сына, Хэмфри. Денег ты больше не получишь.
Хэмфри молча налил себе коньяку и сел в кресло перед камином. Отпил, погонял во рту.
– Что за марка, отец? Я такого ещё не пробовал.
– Из Франции, – Спенсер Говард отвечал, не глядя на сына. Но это вообще его манера разговаривать, когда он достаточно благодушен. Взгляд в упор не обещал собеседнику ничего хорошего. – Ты считаешь подготовку законченной?
– Я уверен в успехе, отец.
– Твоя вера меня не волнует. Это твоя проблема.
