Норма подошла к окну и осторожно выглянула в щёлку между шторами. Что это? Кто это на их лужайке? Собака? А вглядевшись, ахнула и бросилась к двери. Распахнув её так, что зазвенели стёкла, она сбежала по ступенькам на газон и с ходу опустилась на колени перед маленькой как-то нелепо закутанной в большую шаль девочкой.
– Малышка, что ты здесь делаешь?
Девочка смотрела на неё, и в сумерках было различимо её строгое, даже требовательное лицо.
– Добрый вечер, мэм. Вы не знаете, где мой дом?
– Ты заблудилась? – потрясённо выдохнула Норма. – Зайдём ко мне.
Девочка покачала головой.
– Мама не разрешает ходить без неё. Значит, вы не знаете? – она вздохнула. – А где Цветной квартал, мэм, скажите, пожалуйста.
– Цветной квартал? Зачем тебе Цветной квартал?
– Там… мне надо туда, мэм.
– Нет, – Норма постаралась придать своему голосу надлежащую строгость. – Так поздно маленьким девочкам нельзя гулять. Идём ко мне. Ты переночуешь у меня, а утром я отведу тебя к маме.
– Я не гуляю, мэм, – в голосе девочки звучала какая-то убеждённость, сила, с которой – Норма это почувствовала – ей не совладать. – Я иду в Цветной квартал.
– Вот, налево и на втором перекрёстке направо, – сдалась Норма.
– Большое спасибо, мэм, – девочка сделала что-то вроде книксена. – Спокойной ночи, мэм.
Она повернулась и пошла в указанном направлении. Норма, сидя на земле, бессильно смотрела ей вслед, не замечая охватывающего её холода.
– Мама! – прозвенел голос Джинни.
Норма вскочила на ноги. Джинни в длинной ночной рубашке белым привидением стояла на крыльце.
– Джинни, – бросилась к ней Норма. – Зачем ты встала?
– Как ты могла отпустить её, мама? Как ты могла?
Норма обняла Джинни.
– Ты простудишься, Джинни, иди в дом.
Норма повела её. Джинни подчинялась её рукам, не сопротивляясь и повторяя:
– Мама, как ты могла, мама…
– Идём, девочка, я уложу тебя, укрою. Выпьешь горячего, я сейчас разожгу плиту.
– Нет! – Джинни остановилась, испуганно вцепившись в мать. – Они придут на свет, нет, нет, мама, не надо.
– Хорошо-хорошо, конечно, ты права.
Они прошли в комнату Джинни. Норма помогла ей лечь. Укрыла.
– Ну вот, всё хорошо, маленькая.
– Да, – Джинни всхлипнула. – Посиди со мной, мама.
– Конечно-конечно, – Норма села на край постели.
Джинни высвободила из-под одеяла руку.
– Возьми меня за руку, мама. Мне… – она запнулась. – Я как подумаю… одна на тёмной улице… и они… что они с ней сделают…
– Ну, Джинни, – Норма гладила узкую слабо подрагивающую кисть дочери.
– Мама, а если с ней, как со мной, мама, она же ещё маленькая. Я…
– Не надо, Джинни, не вспоминай. Ты дома. Ты со мной.
– Да, мама, а она…
Андрей вышел со склада, огляделся. Вроде… вроде обошлось… Сделал два шага… В последний момент почувствовал свист рассекаемого палкой воздуха и метнулся в сторону. Удар пришёлся в плечо. Он упал на землю и, крутанувшись – как учил Эркин – вскочил на ноги, выхватив нож.
– Ну, падлы, сколько вас?!
Глядя на рычащий воющий клубок, Джимми Найф удовлетворённо кивнул. Не зря он на этого парня глаз положил. Что ж, если отобьётся… с таким бо-ольшие дела закрутить можно.
Под ногами уже хрипело и булькало несколько… считать некогда и незачем. Кулаки, палки, кастеты, а у него нож. На, получи, гад… Нож мягко входит на всю длину под пряжку ремня, и руки, уже ухватившие за ворот у горла, разжимаются. Ещё один есть. Сколько осталось? Трое? Отобьюсь.
Джимми не спеша достал пистолет и надел на ствол распылитель. Пусть дураки думают, что Джимми Найф, Джимми Нож другим оружием брезгует. Пушкой надо пользоваться редко, но наверняка. Чтоб на тебя и не подумали. Вон Фредди Ковбой, стрелок классный, киллерам киллер, а Крысу проволокой задушил, так на него и не думает никто. Потому как оружие не то. Ну, вот, их двое уже. Сейчас ты, парень, уложишь этого баиньки, и я тобой займусь.
Тяжело дыша, Андрей выпрямился, вытер рукавом залитое своей и чужой кровью лицо. Отбился. Ну, скоты, падлы, подстерегли, суки, но теперь… добить, что ли, этого, вон хрипит… да нет, пусть подыхает, ещё мараться об него… За спиной что-то тихо щёлкнуло. Андрей резко обернулся на звук и… Он успел увидеть вспышку и зеленоватое метнувшееся ему в лицо облачко. И полетел в темноту, где уже не было ничего, кроме боли и бесконечного падения.
