– Выпей это, – сказала я. – Мама, послушай меня. Выпей это. Тебе придется взять стакан, потому что у меня не настолько хорошо действуют руки, чтобы держать его. Ты слышишь меня, мама? Это херес. Нужно его выпить.
Она замолчала. Уставилась на серебристую пряжку моего ремня. Я протянула ей стакан.
– Пожалуйста, – взмолилась я. – Мама, – попросила я. – Возьми.
Она моргнула. Я поставила херес на ломберный столик рядом с ней. Промокнула лоб диванной салфеткой. Порезы оказались неглубокими. Кровоточил, кажется, только один. Я прижала к нему кружево, и в этот момент в дверь позвонили.
Крис взялся за дело с присущей ему компетентностью. Бросил один взгляд на мать, растер ей руки и держал стакан у рта, пока она не выпила все до дна.
– Ей нужен врач, – сказал он.
– Нет! – Я не представляла, что она наговорит, какой вывод сделает врач, что случится дальше.
Я сбавила тон. – Мы справимся сами. У нее шок. Нужно, чтобы она поела. Потом нужно уложить ее в постель.
Мать пошевелилась. Подняла руку, посмотрела на запястье, испачканное кровью, которая, подсохнув, по цвету напоминала отсыревшую ржавчину.
– О, – произнесла мать. – Порезалась. – И начала слизывать кровь.
– Ты можешь соорудить что-нибудь поесть? – спросила я Криса.
– Я не знала, что ты был там, – прошептала мать. Крис посмотрел на нее, Хотел было ответить.
– Завтрак, – торопливо проговорила я. – Овсянка. Чай. Все что угодно. Крис, прошу тебя. Ей нужно поесть.
– Я не знала, – сказала мать.
– Что она…
– Крис! Ради бога. Я не могу спуститься в кухню. Он кивнул и оставил нас.
Я села рядом с матерью, одной рукой держась за ходунок, чтобы чувствовать под пальцами что-то прочное и неизменное.
– Ты была в Кенте в среду вечером? – тихо спросила я.
– Я не знала, что ты был там, Кен.
– Ты устроила пожар? Она поднесла кулак ко рту.
– Зачем? – прошептала я. – Зачем ты это сделала?
– Все для меня. Мое сердце. Мой разум. Ничто не повредит тебе. Ничто. Никто. – Она прикусила указательный палец и заплакала.
Я накрыла ее кулак ладонью.
– Мама, – произнесла я и попыталась вынуть палец у нее изо рта, но она оказалась гораздо сильнее, чем это можно было вообразить.
Снова зазвонил телефон и внезапно замолчал, почему я решила, что Крис снял трубку на кухне. Журналистов он отошьет. Тут нам бояться нечего. Но, наблюдая за матерью, я осознала, что не звонков журналистов я боюсь. Я боюсь полиции.
Я попыталась успокоить ее; я гладила ее по голове и приговаривала:
– Мы все обдумаем. С тобой ничего не случится.
Вернувшись с подносом, Крис отнес его в столовую. Я слышала позвякивание расставляемых тарелок и приборов. После чего Крис снова появился в комнате; он обнял мать за плечи и помог ей подняться со словами:
– Миссис Уайтлоу, я приготовил яичницу-болтунью.
Она повисла на его руке, другую же положила ему на плечо. Внимательно рассмотрела лицо Криса, словно запоминая.
– Что она с тобой сделала, – проговорила она. – Сколько боли причинила. А если не тебе, то мне. Я не могла этого выносить, дорогой. Ты больше не должен был страдать в ее руках. Ты понимаешь?
Я чувствовала, что Крис смотрит на меня, но, отвернувшись, сосредоточила свои усилия на том, чтобы подняться с диванчика и разместиться в ходунках, защищавших меня с трех сторон. Мы перебрались в столовую, сели по обе стороны от матери. Крис вложил ей в руку вилку, я придвинула тарелку.
– Я не могу, – всхлипнула она.
– Пожалуйста, поешьте немного, – сказал Крис. – Вам понадобятся силы.
Она со стуком уронила вилку на тарелку.
– Ты сказал, что летишь в Грецию. Позволь мне сделать это для тебя, милый Кен. Я обдумала. Позволь мне решить эту проблему.
– Мама, – быстро перебила я. – Тебе нужно поесть. Тебе же придется общаться с людьми. С журналистами. Полицейскими. Страховыми агентами… – Я опустила глаза. Коттедж. Страховка. Что она наделала? Зачем? Боже, какой ужас. – Не разговаривай, а то еда остынет. Сначала поешь, мама.
Крис подцепил на вилку кусок яичницы и подал вилку матери. Она начала есть. Движения у нее были медлительные, как будто она долго обдумывала каждое из них, прежде чем совершить.
Когда мать поела, мы отвели ее назад в малую гостиную. Я сказала Крису, где лежат одеяла и подушки, и мы соорудили для нее постель на честерфилдском диване. Пока мы трудились, зазвонил телефон. Крис снял трубку, послушал, ответил: «Боюсь, ее нет», и положил трубку рядом с аппаратом. Я нашла брошенный мною крикетный мяч и, когда мать легла и Крис укрыл ее, подала ей мяч. Зажав его подбородком, она начала говорить, но я прервала ее:
– Отдыхай, а я посижу рядом.
Она закрыла глаза, и мне оставалось только гадать, сколько часов она провела без сна.
Крис уехал, я осталась. Я смотрела на мать и под бой дедовских часов отсчитывала четверти часа. Солнце медленно передвигало по комнате тени. Я пыталась сообразить, что делать.
