Девушка и её тётя находились в королевских покоях. Аркадия сидела на стуле, сведя ножки, и смотрела в землю. Женщина возвышалась у неё за спиною и орудовала ножницами. Ножницы были ржавыми, и движения женщины тоже как будто были ржавыми, — они были прерывистыми и скрипучими, хотя в действительности она была очень осторожна: локоны Аркадии, падавшие на пол, были все одинаковой длины.
Нависало молчание.
Наконец женщина опустила ножницы и пригладила голову девушки, а потом повесила голову собственную и сказала:
— Аркадия… Извини…
— …Я уже простила.
Ответила девушка и слегка отвернулась. Женщина приоткрыла рот и сказала:
— Я… Ненавижу это. Я… Сделала это опять.
— … - Аркадия молчала. Она не спросила женщину, что та имела в виду под словом «опять». Девушка никогда не расспрашивала других и особенно своих близких.
— Но я… Всё исправлю, — сказала женщина, поглаживая ножницы.
Аркадия повернулась и растерянно взглянула на женщину, а она всё смотрела на ножницы, всё их гладила их, с трепетом в пальцах, и повторяла:
— Я верну… Шанти… Я… Её спасу.
Аркадия похлопала глазами. Молочные зрачки женщины были обращены в незримое прошлое. Подул ветер, и штора закачалась, словно птица, которая копошится в своих пёрышках. В комнату брызнул ясный свет, и женщина вдруг исчезла, словно призрак.
Аркадия посмотрела в окно. Лицо девушки обдувал прохладный ветер.
Скоро будет полдень.
…
…
…
Семь лежала в коморке, узкой и тесной, на каменной кровати. Девушка вжималась в камень и косилась боязливыми, синими глазами в окно. Его заволакивал непроглядный свет.
Семь дрожала и кусала, и проглатывала собственные губы. С ужасом и трепетом она что-то видела в окне, какое-то копошение, как будто не из этого мира, объятого светом, но как будто копошение внутри самого света, — отголоски и песни, безумный хоровод… Девушка дрожала и вместе с нею подрагивала вся комната. Всё это продолжалось почти минуту, как вдруг стук.
В окно будто постучали.
Семь заревела и с грохотом разбила свою голову о каменную кровать.
Стены коморки забрызгали кровавые ошмётки.
180. Вечный Мир
898.
Мир не справедлив. Пока Маргарита, напевая весёлый мотивчик, вырезала новую цифру на кирпичной стене конюшни, Альфия, без одной руки и ноги, вся побитая, поломанная, с выбитым глазом, лежала посреди замкового двора и жаловалась в мыслях на несправедливость мироздания.
У девушки не было таланта к магии. Совершенно. Но у неё было упорство, у неё было рвение, — и даже Артур не осуждал её стараний. А если бы осудил… Хм! Девушка тренировалась каждый день, каждый миг своего свободного времени проводила она в обнимку с самоцветом, — и без него ощущала странную пустоту в сумочке — снова и снова она калечила себя в боях, и всё потому, что, если Артур и научил её чему-нибудь на всю жизнь, то лишь тому, как непростительна в этом мире слабость.
898.
Девушка покосилась на число и вздохнула.
Восемьсот девяносто восемь раз Альфия проигрывала Маргарите. Восемь, уже почти девять сотен раз сражались они, и ни разу ещё девушка не победила.
Она и не могла победить.
Альфия находилась на Третьем ранге, профессия её называлась «Ящер». Простое, жалкое создание прекрасно подходило, чтобы назвать в его честь крайне заурядную Профессию. Она позволяла отращивать отрубленные конечности, — рука и нога Альфии медленно вырастали, — и, собственно, всё.
Эту профессию для Альфии выбрал Артур. Сделал он такой странный выбор потому, что на Шестом ранге, в одной из развилок, появлялась другая, тоже непримечательная, но крайне необходимая девушке профессия: Черепаха.
«Черепаха» со взятием Шестого и каждого последующего ранга обретала сотню лет жизни. Альфии нужно было это время, если она хотела когда-нибудь стать Архимагом.
Хотела ли Альфия стать Архимагом?
Пусть…
— Скажи, освежает, Альфик, — произнесла Маргарита, подходя и разминая плечи, и одновременно с этим из-за ворот замка вышла Эли. Она спокойно, но как-то очень прохладно взглянула на юную принцессу — та неловко усмехнулась, — и всунула Альфии в губы кусочек мяса. Девушка его проглотила, и сразу её руки и ноги стали вырастать со стократной быстротой; синяки её белели, ссадины её зарастали, и скоро боль совсем растворилась — вместо неё всё пространство души девушки наполнила унылая серая горечь.
Альфия особенно сильно ощущала бессмысленность своей профессии, когда её вот так просто можно было заменить. Хотя… Что просто — это относительно.
Альфия снова приоткрыла рот. Эли незамедлительно зажгла и вставила в её губы сигару. Альфия свалилась, словно с трамплина, в облака бархатного белого дыма. Ещё одно поражение… И как-то всё равно, и как-то неприятно, и самое неприятное…
— Победа за тобой, опять.
Грустно цокнула языком Маргарита, любуясь своим вывихнутым указательным палецем.
