Паша с трудом сдерживала волнение, вот-вот расплачется. Она отошла подальше от люка. Провела рукой по лицу. Из уголка рта текла кровь. В крови были руки. В ту минуту послышался жалобный стон.
— Выпусти! Душно!..
Пришелец, запертый люком, то жалобно стонал, то угрожал, то упрашивал освободить его.
Вооружившись лопатой, Паша с волнением ждала рассвета. Как томительно это ожидание! Кажется, что со всех сторон кто-то крадется к ферме, вот уже явно ходит вокруг, шарит руками по стене.
Неподвижно простояла час, другой, третий. Но вот, наконец, медленно наступил рассвет.
Паша услышала голоса. Нет, она не ошиблась. Это голос Наташи.
— Давайте скорее! Там Паша…
Толпа приближалась. Первыми вбежали Наташа и брат Николай. Они увидели, как изменилось лицо девочки: под глазами залегли глубокие синие тени, губы побелели. Но по-прежнему блестели глаза.
— Паша, что с тобой? — Наташа подбежала, увидела кровь.
Вошли отец и мать.
— Боже мой, Пашенька! — мать беззвучно заплакала.
Никита Васильевич прошелся по ферме, подошел к закрытому люку.
— Крепко прихлопнула. — Он с гордостью смотрел на свою дочь. — Один был?
— Еще с Федуном. Удрал, гад!
— Далеко не убежит… Из-под земли достанем, — отозвался Николай. — Как же это случилось?
— Сам видишь, — сказала Паша и заплакала. — Даже не верится, что одолела в такой драке.
— Подлые люди! — крикнул Никита Васильевич. — А Федуна надо словить. Он уже сидел за убийство, но выкрутился.
Николай принес ведро воды, достал кружку. Ефимия Федоровна разорвала белый платок, перевязала рану.
— Ну, собирайся домой, — сказал отец.
Паша с огорчением посмотрела на него.
— А ферма? Кто станет ухаживать за телятами?
— Я возьмусь, — сказала Наташа.
— Ты же боишься. А у маменьки спросилась?
— Теперь и спрашивать не стану.
— Храбрая только днем, а ночью опять за мамину юбку.
Наташа молчала.
— А я из дома приду и останусь здесь на несколько дней, — сказала Паша, обнимая мать.
— Тогда и я с тобой останусь, — сказала Наташа. — Вдвоем будет веселее.
— Что ж, оставайся…
Прошло еще три недели. Каникулы были на исходе. Паша редко уходила с фермы. Как-никак пятьдесят пять телят. И все это капризные существа. За ними только смотри и смотри.
Паша сама составила рацион кормления, распорядок дня — часы отдыха и прогулок на свежем воздухе.
«Ты у меня главная животноводка, — хвалил Никита Васильевич, — работаешь молодцом».
Впрочем, так говорили в деревне все. Паша слушала, но голова у нее не кружилась. Признаться, больше всего ей хотелось в поле — «растить пшеничный колос».
Как-то рано утром на ферму прискакал Василий Кирьязиев. Он был расстроен:
— Собирайся домой!
Они сели на лошадей и поскакали в деревню.
Поздней ночью кулаки подожгли дом Ангелиных. Когда Паша подъезжала, уже догорали головешки. Собравшиеся вокруг двора крестьяне молча смотрели на пепелище. Никита Васильевич сидел в стороне, обхватив руками голову. Ефимия Федоровна носилась с вещами и что-то кричала.
— Третий пожар за неделю, — сказал старик Кирьязиев.
— Все дело рук одной шайки… Панюшкины стараются. — Ефимия Федоровна разрыдалась.
— Берегите сердце, Федоровна, — дружески обнял женщину Куров. — Панюшкины за все сполна ответят.
Никита Васильевич словно очнулся. Стал объяснять, что нет больше сил у честных людей жить в одной деревне с Панюшкиными, дышать с ними одниь воздухом.
Со стороны большой деревенской улицы показалась фигура Панюшкина. Он шел в сопровождении каких-то трех здоровенных парней.
Увидев Курова и Ангелина, Панюшкин не растерялся и сделал вид, что только сейчас узнал о не счастье.
— Что такое? Неужели сгорела хата Ангелина?
— Прикидываешься овечкой! А сам, сукин сын,
— Господи Иисусе… Истинно не знаю, — испуганно озираясь, бормотал Панюшкин.
Из толпы раздались крики.
— Знаешь, собака, не прикидывайся!
— Жизнью своей поплатишься!
— Ну, это еще спорное дело, — сразу спохватившись, многозначительно возразил Панюшкин.
Но ему не дали разглагольствовать. С разных сторон послышались гневные голоса.
Панюшкин как-то сразу сник, потемнел, опустил голову.
Толпа хлынула к нему.
Старик Кирьязиев отчетливо, так что слышали буквально все, произнес:
— Никакой пощады врагам!
Но Куров не дал людям свершить самосуд. Встав перед Панюшкиным и широко раскинув руки, он сказал:
— Товарищи, спокойствие! Советское правосудие воздаст ему по заслугам.
Панюшкин был тут же арестован.
Прошло два года. А время, как говорится, разум растит. Днем Паша училась в школе, а вечерами работала на колхозной ферме. В свободное время читала Толстого, Горького, Тургенева, Чехова. А чаще всего — Пушкина.
Опять наступила весна. Поля вокруг Старо-Бешева оделись зеленью. В колхозном саду зацвели яблони.
Как быстро летит время! Вот еще совсем недавно колхозные дети копали ямки, и Никита Васильевич советовал: «Шире надо, глубже», а теперь этот сад, где посажены и сливы, и груши, и вишни, и яблони, стал украшением деревни.
