А он, возвращаясь, приносил свежий воздух и жизненную силу в этот спокойный и чистый, как монастырь, дом, где жила Бебе, склонившись над хилым ребенком.
— Она злится на меня из-за моей жизнеспособности, — иногда думал он. Она раздражена, потому что из-за здоровья малыша должна сидеть в деревне. Но разве это не удел многих женщин? Разве моя мать. И если она — д'Онневиль, так что из этого?
Никогда никаких упреков. Она была слишком горда, чтобы упрекать его! Напротив: чем больше она ненавидела его, чем больше возникало у неё подозрений и претензий к нему, тем больше она заботилась о нем. Несомненно, она хотела, чтобы в городе говорили:
— Бебе Донж, действительно, идеальная супруга и мать.
Он возвращался в автомобиле. Она шла навстречу ему до гаража, держа за руку Жака.
— Поздоровайся с папой.
— Здравствуй, папа.
Она улыбалась, но безрадостной улыбкой.
— Было много работы?
— Много.
В этих фразах, произносимых ею: «Было много работы?», ему слышалось совершенно иное:
— Ты хорошо поразвлекся, не правда ли, тогда как я здесь…
Но разве это его вина, что она была слабой и, если их ребенок рос бледным и длинным, как спаржа? Должен он был отказаться от того, чтобы жить, работать, строить, веч ти тот образ жизни, который создал для себя?
Все он прекрасно видел. Еще в детстве о нем говорили:
— У некоторых малышей ужасные глаза, будто они видят всю глубину происходящего.
Ну, хорошо! Она ревновала, ревновала, ко всему: к женщинам, к рабочему кабинету, к его делам, к кафе, в котором он ел, к машине, которую он водил, к свободе, ведь он мог ездить, куда хотел, к воздуху, который его окружал, к его здоровью, к…
Однажды, когда он, сидя за рулем автомобиля и разговаривая вполголоса сам с собой, раздраженный возвращался в город, подумал: если Бебе и вышла за него, то только потому, что ревновала свою сестру, ревновала эту пару, Жанну и Феликса, которые в Руаяье шли впереди нее такой беззаботной походкой людей, чувствующих себя уже в будущем.
А почему бы и ей не выйти замуж, и ей тоже не стать частью пары? Ей что, оставаться одной, с матерью? И чтобы ее долго водили %с пляжа на пляж, с бала на бал, перед тем как…
Тем хуже! Он будет поступать также, как она. Она устроила жизнь по-своему. Она играла в комнате со своими румянами и пилочками, как с куклой маленькая девочка; играла с сыном; играла с домом, который без конца переделывала.
Она была корректна с ним, но никогда не говорила с ним о себе или о них.
Что ж, и он будет действовать по-своему. Отныне он приезжал в Шатеньрэ, переодевался, натягивал сетку для тенниса, ждал Феликса, чтобы сыграть партию. Не ревновала ли она и к Феликсу? Не противопоставляла ли Донжей д'Онневилям?..
Если кто и понимал его, так это Ольга Жалиберт, которая была не очень умна, но обладала достаточной интуицией.
— Все твое несчастье в том, что твоя жена не женщина, а девушка. И увы! она ею останется всегда. Она неспособна следовать за тобой. Ее мечта — всю жизнь плыть в лодке вниз по течению, нашептывая слова любви мужчине, который сидит на веслах лицом к ней.
Ольга обладала чувством реальности. И чувством любви. Особенно хорошо она чувствовала мужчин.
— Через некоторое время, если ты будешь так продолжать, а я знаю, что будешь, станешь самым могущественным человеком в городе. И тогда, если захочешь, пойдешь еще дальше. Но помни о том, что я сегодня тебе сказала.
Эти слова она произнесла лежа в постели, обнаженная, закурив сигарету и поглаживая свою маленькую загорелую грудь, которую он только что поцеловал.
— Мы должны были встретиться раньше… Гастон не способен на то, на что способен ты, если его не подталкивать. А ты и я, мы вместе.
Знала ли Бебе запах Ольги Жалиберт? Надо думать, что да. Наверняка, когда он спал, обнюхивала его кожу.
— Я хотела бы дать тебе совет, Франсуа. Не думай, что
У нее что, было чутье к его делам и она боялась за их состояние? А ведь как раз накануне Ольга Жалиберт говорила ему о проекте клиники. Клиники, в строительстве которой он будет одним из главных акционеров и который…
— Ничего не бойся. Я знаю, что делаю.
А ведь он вложил фонды в клинику! И сделал это почти с вызовом!
Ну, в чем его могли упрекнуть?
Жене он давал столько денег, сколько она хотела. Дела его находились в самом процветающем состоянии. Так часто, как мог, он ездил в Шатеньрэ. Его запросы были просты. На себя он почти ничего не тратил. Его любовные истории ни разу не вызвали малейшего скандала.
Пусть в городе спросят кого угодно! И ответ будет однозначный:
— Донжи знают, чего хотят.
Они пойдут далеко.
Вопреки той девчонке с большим воображением, которая заказывала в Париже платья, стоившие несколько тысяч франков, чтобы прогуливаться в них по заброшенному саду в деревне, и которая вместе с Мими Ламбер пыталась переводить английских поэтов.
