— Доктор сказал, как можно больше.
Когда кухарка отнесла два кувшина с водой, ей не позволили войти в ванную, дверь которой была лишь слегка приоткрыта. Однако, она увидела вытянутое тело, вернее увидела только ноги и это так ее поразило, словно она увидела труп.
Было три часа. Дети, которые ничего не знали, играли в теннис, слышался голос Жака, говоривший кузине:
— Ты не будешь играть. Ты слишком маленькая.
Жанни было только шесть лет. Она собиралась заплакать. Если бы она подошла пожаловаться матери, то та бы ей, как обычно, ответила:
— Оставь эти мысли, дочка. Это меня не касается.
Мадам д’Онневиль стояла и смотрела на окна второго этажа.
— Не передашь ли мне сигареты, мама?
В любой другой момент мадам д’Онневиль возмутилась бы, увидев свою дочь развалившуюся в шезлонге и требующую у нее, своей матери, сигареты, лежащие на столе.
Она протянула ей портсигар, не обратив на это внимание. Она следила за появившейся на крыльце Бебе, которая направлялась к ним своей обычной походкой.
— Ну что?
— Не знаю. Сейчас они закрылись втроем.
— Ты не находишь это странным?
И только тогда Бебе проявила легкое нетерпение.
— Ну что ты хочешь, чтобы я тебе сказала, мама? Я знаю не больше, чем ты.
Именно в этот момент Жанна оживилась в своем кресле, пытаясь увидеть сестру. Было удивительно слышать голос Бебе, говорящий повышенным тоном. Но Бебе не попадала в поле ее зрения и она не стала напрягаться. Перед ней на зелени лужайки выделялись кроваво-красные герани. Жужжала оса. Мадам д’Онневиль глубоко и беспокойно вздохнула.
— Почему мужчины, там наверху, закрыли окно в ванной комнате? И в тот момент, когда окна закрылись, этим занимался Феликс, разве не послышался голос Франсуа, который сказал:
— Я абсолютно этого не хочу, доктор.
Колокола звонили к вечерне.
Теперь он был уверен, что не ошибался. Пусть это будет только интуиция, но она была еще более ощутима, чем доказательство. В тот момент он не принял мер предосторожности. Остался в плетеном кресле, с полузакрытыми глазами, разомлевшим от еды и солнца телом!
Четкость его воспоминаний была удивительной, будто предчувствуя важность этой минуты в будущем, он запечатлел эту сцену.
Получился контрсветовой эффект. Франсуа в своем кресле сидел немного ниже и лучи солнца, отражающиеся на аллее. мощеной красными плитками, придавала теплые тона всему, что он видел.
Теща находилась слева, довольно близко, в полупрофиль, и не глядя на нее, в его глазах запечатлелось фиолетовое пятно ее шарфа. Немного поодаль располагалась Жанна, вся в белом, растянувшаяся в шезлонге во всю длину.
Стол вместе с оранжевым зонтом находился перед Франсуа. Марта, только, что поставившая кофейник и чашки, возвращалась в дом. По мощеной дорожке были слышны ее шаги.
Что касается Бебе, то она стояла перед столом. И Франсуа смотрел на неё своими маленькими насмешливыми глазами, которые многие считали жестокими.
Его жена со странным именем Бебе, надо же! Она стояла к нему спиной. Разливала, насколько Франсуа мог судить об этом по положению ее руки, кофе по чашкам, потому что она закрывала собой то, что было перед ней. В этот момент она была очень грациозна: гибкий силуэт, немного безучастный, все достоинство которого подчеркивало заказанное в Париже бледнозеленое платье.
И действительно, если в эту минуту Франсуа обратил внимание на жену, то сделал это из-за платья. Он заметил, что оно было довольно прозрачным. На свету сквозь ткань отчетливо были видны ноги и просвечивалось красивое белье.
На ногах Бебе были тончайшие чулки, которые она упорно продолжала носить даже в деревне. Эта женщина, которая уже в течение многих месяцев не имела случая раздеться перёд мужчиной, носила самое красивое и тонкое белье, словно большая кокетка!
Вот о чем он думал сначала, просто, как это делает практичный человек, констатирующий очевидные вещи. Этим он не был и опечален, ни раздосадован. Он не был скрягой.
Второй мыслью, последовавший за первой, было воспоминание о ее обнаженном теле, ведь Бебе могла быть грациозной, с прекрасным лицом, но ведь случалось и по-другому, когда ее тело было пресным, а кожа малопривлекательно белой.
Кусочек сахара, мама?.
Ах нет, перед этим она еще произнесла одну фразу, которую Франсуа отыскал в своей памяти и, которая должна была его поразить. Жанна, растянувшись как одалиска, и закурив сигарету, сказала:
— Ты мне принесешь терновой настой, Феликс?
Со своего места Франсуа не видел Феликса. Сидел ли Феликс позади него? Логично было бы предположить, что он в это время подходил к столу. Но Бебе живо вмешалась:
— Не беспокойся, Феликс. Я сделаю это сама.
Почему она это сказала, ведь предпочитала, чтобы ей прислуживали? Чтобы никто не видел, что она делала на столе!
Стол располагался таким образом, что все кресла сгруппировались с одной стороны, а перед Бебе никого не было.
А уже потом она спросила:
— Кусочек сахара, мама?.
