— Что я люблю ее больше всего на свете, что я хотел остаться рядом с ней и сумел договориться с банкиром о продлении аренды. Эту книгу я смог написать благодаря ей, Маркус. Я больше не ходил в «Кларкс», почти не бывал в городе. Она опекала меня, она занималась всем. Даже говорила, что я не могу сам ходить за покупками, потому что не знаю, что мне нужно, и мы ездили за продуктами вместе, в отдаленные супермаркеты, где мы могли быть спокойны. Когда она обнаруживала, что я пропустил обед или ужинал шоколадными батончиками, то очень сердилась. Как она чудесно сердилась… И как бы я хотел, чтобы она так нежно сердилась всегда, в моем творчестве, в моей жизни…
— Значит, вы действительно написали «Истоки зла» за несколько недель?
— Да. Меня охватила какая-то творческая лихорадка; больше она не повторялась никогда. Из-за любви ли она вспыхнула? Вне всякого сомнения. По-моему, когда Нола исчезла, частица моего таланта исчезла вместе с ней. Понимаете теперь, почему я вас уговариваю не волноваться, когда у вас проблемы с вдохновением?
Охранник объявил, что время посещения истекает, и велел заканчивать.
— Значит, вы говорите, что Нола уносила рукопись с собой? — быстро переспросил я, чтобы не потерять нить разговора.
— Она уносила то, что перепечатала. Читала и высказывала свое мнение. Маркус, этот август семьдесят пятого — это был рай. Я был так счастлив! Мы были так счастливы… Но меня все равно преследовала мысль, что кто-то про нас знает. Кто-то, способный измазать зеркало всякой дрянью. Этот самый кто-то мог следить за нами из леса и все видеть. От этой мысли мне становилось дурно.
— Вы из-за этого решили уехать? Вы же договорились уехать вместе вечером тридцатого августа — почему?
— А это, Маркус, из-за одной ужасной истории. Вы записываете?
— Да.
— Я вам сейчас расскажу очень важную вещь. Чтобы вы поняли. Но я не хочу, чтобы это пошло дальше.
— Не беспокойтесь.
— Знаете, эта наша неделя на Мартас-Винъярде… На самом деле Нола не говорила родителям, что она у подруги, она просто сбежала. Уехала, никому ничего не сказав. Когда я снова ее увидел, на следующий день после возвращения, она была ужасно грустная. Она сказала, что мать избила ее. У нее все тело было в синяках. Она плакала. В тот день она мне рассказала, что мать наказывает ее за любой пустяк. Что она ее бьет железной линейкой, а еще проделывает с ней ту мерзость, какую они творят в Гуантанамо, как бы топит: наливает таз, хватает дочь за волосы и сует головой в воду. Говорит, для того, чтобы ее освободить.
— Освободить?
— Освободить от зла. Что-то вроде крещения, я так думаю. Иисус в Иордане или что-то вроде. Я сначала не мог поверить, но доказательства были налицо. Тогда я спросил: «Кто же с тобой так обращается?» — «Мама». — «А отец почему не вмешивается?» — «Папа запирается в гараже и слушает музыку, очень громко. Он всегда так делает, когда мама меня наказывает. Не хочет слышать». Нола не могла больше, Маркус. Она больше не могла. Я хотел разобраться с этой историей, повидаться с Келлерганами. Это надо было прекратить. Но Нола умоляла меня ничего не делать, говорила, что у нее будут страшные неприятности, что родители точно увезут ее из города и мы больше никогда не увидимся. Но так продолжаться не могло. И вот ближе к концу августа, числа двадцатого, мы решили, что надо уехать. Быстро. И тайно, конечно. Мы назначили отъезд на тридцатое августа. Хотели доехать до Канады, пересечь границу в Вермонте. И отправиться, например, в Британскую Колумбию, поселиться в бревенчатой хижине. Прекрасная жизнь на берегу озера. И никто бы никогда не узнал.
— Так вот почему вы оба решили бежать?
— Ну да.
— Но почему вы хотите, чтобы я никому не говорил?
— Это только начало истории, Маркус. Потому что потом я обнаружил ужасную вещь насчет матери Нолы…
В эту минуту нас прервал охранник. Время истекло.
— Мы поговорим об этом в следующий раз, Маркус, — сказал Гарри, поднимаясь со стула. — А пока, главное, держите это при себе.
— Обещаю, Гарри. Скажите только одно: что бы вы сделали с книгой, если бы сбежали?
— Ну, стал бы писателем в изгнании. Или вообще не стал бы писателем. В тот момент это было не важно. Важна была только Нола. Нола была для меня всем миром. Остальное не имело значения.
Я был ошеломлен. Значит, вот какой безумный план задумал Гарри тридцать лет назад: сбежать в Канаду с девочкой, в которую он влюбился до потери памяти. Уехать с Нолой, жить в уединении на берегу озера; он и не подозревал, что в ночь побега Нола исчезнет и будет убита, а книга, которую он написал за рекордный срок и от которой готов был отказаться, станет одним из величайших бестселлеров второй половины века.
