На шоссе 1, перед Сайд-Крик-лейн, Лютер заметил в зеркало заднего вида, что за ним гонится полиция. Он затормозил на обочине. Ему стало страшно. Тревис в бешенстве выскочил из машины. В его голове мелькали тысячи мыслей. Как Дженни могла увлечься этим чудовищем? Как она могла предпочесть ему Лютера? Он делал для нее все, он остался в Авроре, чтобы быть с ней рядом, а она не с ним, а с этим типом! Он приказал Лютеру выйти из машины и смерил его взглядом с головы до ног:
— Ты, урод недоделанный, ты пристаешь к Дженни?
— Нет, Тревиф. Клянуфь, это не то, фто ты думаефь.
— Я видел синяки у нее на руке!
— Я не раффитал силу. Мне правда офень валь. Я не хофу неприятнофтей.
— Неприятностей не хочешь? Да от тебя все неприятности! Ты ее трахаешь, а?
— Фто?
— Вы с Дженни трахаетесь?
— Нет! Нет!
— Я… Я делаю все, чтобы она была счастлива, а трахаешь ее ты? Да черт возьми, куда катится мир!
— Тревиф… Это фовфем не то, фто ты думаефь.
— Заткни глотку! — заорал Тревис, схватил Лютера за шиворот и швырнул на землю.
Он не совсем понимал, что ему делать. Он подумал о Дженни, отвергавшей его, почувствовал себя униженным и жалким. Но в нем поднимался гнев: хватит, сколько можно вытирать об него ноги, пора показать, что он мужчина! И тогда он отстегнул с пояса дубинку, яростно замахнулся и принялся зверски избивать Лютера.
— И как вам понравилось?
— Неплохо. Но по-моему, вы придаете слишком большое значение словам.
— Словам? Но ведь слова имеют значение, когда пишешь, разве нет?
— И да, и нет. Смысл слова важнее, чем само слово.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, слово — это просто слово, и все слова принадлежат всем. Достаточно открыть словарь и выбрать какое-нибудь одно. И вот тут начинается самое интересное: способны ли вы придать этому слову совершенно особый смысл?
— Это как?
— Выберите слово и повторяйте его в своей книге по любому поводу. Возьмем наугад какое-нибудь слово, например, «чайка». Люди станут о вас говорить: «Знаешь, Гольдман — это тот тип, что пишет про чаек». А потом настанет момент, когда эти самые люди, увидев чаек, вдруг подумают о вас. Они посмотрят на этих крикливых птичек и скажут себе: «Интересно, что такого Гольдман в них нашел». И вскоре чайки у них станут связываться с Гольдманом. Каждый раз, увидев чаек, они будут думать о вашей книге и вообще о вашем творчестве. Будут воспринимать этих птиц уже иначе. Только в этот момент вы поймете, что пишете что-то стоящее. Слова принадлежат всем до тех пор, пока вы не докажете, что способны присвоить их себе. Этим и определяется писатель. Вот увидите, Маркус, некоторые станут вас уверять, будто книга — это отношения со словами. Неправда: на самом деле это отношения с людьми.
Понедельник, 7 июля 2008 года,
Бостон, штат Массачусетс
Через четыре дня после ареста шефа Пратта я встретился с Роем Барнаски в Бостоне, в отдельном кабинете отеля «Плаза», для подписания издательского договора на сумму один миллион долларов за книгу о деле Гарри Квеберта. Присутствовал и Дуглас, явно обрадованный тем, что ситуация благополучно разрешилась.
— Возвращаемся на круги своя, — сказал Барнаски. — Великий Гольдман сел наконец за работу. Бурные продолжительные аплодисменты!
Вместо ответа я просто вынул из портфеля стопку страниц и протянул ему. Он широко улыбнулся:
— Так вот, значит, ваши пресловутые первые пятьдесят страниц…
— Да.
— Мне нужно время, чтобы взглянуть, вы позволите?
— Пожалуйста.
Мы с Дугласом вышли из комнаты, чтобы не мешать ему читать, спустились в бар отеля и спросили темного бочкового пива.
— Как дела, Марк? — спросил Дуглас.
— Ничего. Последние четыре дня были совершенно сумасшедшие…
Он подхватил, кивнув:
