— Послушай, девочка, перестань величать меня сеньорой и будь добра говорить мне «ты» и называть по имени. И не пытайся своим ханжеским поведением умерить мое любопытство.
— Да что ты, Неус… Я и не пытаюсь…
— Знаю, знаю… Думаешь, я не была молода и не прибегала к подобным уловкам? Ладно, глупышка, мы ведь с тобой подруги, верно? Скажи-ка мне правду: ты влюблена?
— Я? Какие глупости, Неус… Да и как я могу влюбиться, когда весь день провожу в пансионе?
— Откуда мне знать! У нас, женщин, это в крови. Даже когда мы не встречаемся с мужчинами, мы думаем о них, мечтаем… Так уж мы устроены! В твоем возрасте, разумеется.
Вмешательство сеньоры Парельс помогло девушке выйти из затруднительного положения.
— Знаете, какую новость мне только что сообщили? — спросила она, присоединяясь к дамам.
— Нет, разумеется. Что-нибудь интересное?
— Это уж вам судить. Девочка, дорогая, почему бы тебе не пройтись немного!
— Будь так любезна, скромница, — подхватила сеньора Клаудедеу, обращаясь к Марии Росе.
— Пойди проведай мужчин в библиотеке, дочка, — велела ей мать. — Я уверена, ты еще ни с кем из них не здоровалась.
— Только не в библиотеку, мамочка, — взмолилась Мария Роса Савольта.
— Ступай, ступай и не перечь мне. Ты должна преодолеть свою дурацкую робость. Ну, иди.
Старичок облобызал лицо клерка, который на ощупь пытался найти свои очки. Моряк общипал птицу до конца и сунул к себе в котомку.
— На завтрак, — хрипло проговорил он.
— Циклоп! — проверещал старичок.
Клерка успокоили, и он смолк, мучаясь угрызениями совести и покачиваясь в объятиях старичка. Китаец исчез.
— Как покончил с собой тот посетитель? — спросил я у Ремедиос.
— Выстрелом из пистолета. Теперь из-за этого болвана полиция не дает нам покоя и может в любую минуту прикрыть наше заведение.
— Куда же вы тогда денетесь?
— Пойдем на панель. Куда же еще? Мы уже не молоды. Как, по-вашему, сколько мне лет?
Тучная пятидесятилетняя женщина, одетая в стиле Манон Леско, заняла место китайца и глухим контральто запела двусмысленные куплеты.
— Не больше тридцати, — ответил Леппринсе, состроив ироническую гримасу.
— Сорок шесть, и нечего иронизировать.
— В таком случае ты неплохо сохранилась.
— Пой, светик, не стыдись!
Моряк швырнул остаток бутерброда в певицу, а клерк заплакал в объятиях старика. Певица стряхнула с себя крошки и, покраснев от злобы, крикнула зычным голосом:
— Проклятые сволочи, черт бы вас побрал!
— Петь я и сам могу, — сказал моряк и сиплым голосом затянул балладу о роме и пиратах.
— Сукины вы дети! — снова рявкнула певица. — Хотела бы я видеть, осмелились бы вы на такие проделки в Лисео![13]
— А я хотел бы посмотреть, как бы ты там стала петь! — крикнул ей старичок, вскочив со стула и размахивая руками.
— У меня есть все для того, чтобы петь в Лисео, подонок!
— Особенно много тела, шлюха! — взвизгнул старичок.
— Многие хотели бы иметь то, что я имею в избытке, — ответила ему певица, вываливая из декольте своего платья огромные груди. А старичок, расстегнув брюки, сделал вид, что собирается помочиться. Певица повернулась к нему спиной и, насмешливо покачивая бедрами, с достоинством удалилась, не дожидаясь аплодисментов. Дойдя до занавесей, которые находились позади пианино, она повернулась на сто восемьдесят градусов и торжественно произнесла: — Тебя родили в помойке, ублюдок!
Старичок, обращаясь к клерку, сказал:
— Не обращай на нее внимания, голубчик.
Ремедиос уселась ко мне на стул, и я чуть было не свалился на пол ничком, но она обхватила меня своими могучими руками.
— Теперь это не кабаре, а настоящая клоака.
Я задыхался в ее объятиях, как в тисках, и молил взглядом Леппринсе о помощи, но он невозмутимо пил можжевеловую водку из полного кувшина, устремив на меня непроницаемый взгляд, и молчал, как рыба.
— Раньше здесь собиралась избранная публика, — продолжала Ремедиос, — а теперь приходит одна мразь. Ты даже не поверишь, всего каких-нибудь три-четыре года назад, когда война еще не была таким надувательством, как теперь, все было иначе.
Пианистка — та самая, на которой было узкое платье с разрезами, — взывала к совести посетителей, умоляя их относиться с должным уважением к артистам, которые честным трудом зарабатывали себе на хлеб. Заплаканный клерк вышел на середину зала.
— Простите меня, сеньора, я один во всем виноват и заслуживаю самого сурового наказания.
— Не принимайте все так близко к сердцу, молодой человек, — ответила ему пианистка, — садитесь за свой столик и развлекайтесь, как все остальные.
— Сюда приходили шпионы и торгаши со всего света, — говорила Ремедиос, — они приходили, чтобы развлечься и позабыть обо всем. Их присылали в Испанию правительства разных стран выполнять бог знает какие задания. И они хотели развеяться.
Клерк встал на колени и скрестил руки на груди.
— Я не уйду, пока публично не покаюсь в своих грехах, — сказал он.
Пианистка забеспокоилась, опасаясь, как бы не разыгралась новая драма, окончательно загубив ее коммерческое предприятие.
