Пианино рассыпало мелодичные звуки, которые, казалось, неслись откуда-то издалека, словно из-за стены или из мира сновидений, и кабаре наполнилось очарованием, овеянным магической силой таланта и ослепительной красотой Марии Кораль. Перико Серрамадрилес застыл на стуле, поглощенный чудесным, завораживающим зрелищем. Воцарилась та необыкновенная тишина, которая возникает всякий раз при созерцании чего-то запретного. Создавалось впечатление, — во всяком случае у меня, — будто малейший шум способен все разрушить, а мы превратились в хрупкие, хрустальные фигурки. Движения Марии Кораль казались оптическим обманом. Ее грубо размалеванное лицо светилось несказанной чистотой, а ровные зубы, обнаженные в насмешливой улыбке, словно впивались в вас на расстоянии. Она кружилась, кувыркалась, и плащ ее развевался, обнажая части тела: смуглые, округлые, как два кувшина, груди, нежные детские плечи, гибкий девичий стан и бедра. Зрителей охватил святой трепет; даже самые грубые из них, видимо, испытывали нестерпимую боль от этой сверхъестественной, недоступной красоты.
Окончив выступление, цыганка поклонилась, накинула на плечи плащ, послала публике воздушный поцелуй и исчезла. Раздались слабые аплодисменты, и снова наступила тишина. Вспыхнули огни, осветив пораженные, бледные лица людей, обреченных на тоску и одиночество. Перико Серрамадрилес уже далеко не в первый раз вытер со лба и шеи пот носовым платком.
— Ну и ну, дружище! — воскликнул он.
— Не зря я тебя привел сюда, — ответил я, прикидываясь равнодушным и желая скрыть свое смущение: меня не покидала мысль, что эта женщина принадлежала Леппринсе, а сейчас, возможно, принадлежит кому-то другому. И вместе с тем я, словно одержимый, внушал себе, что лучше умереть, чем жить, боясь вкусить запретный плод наслаждений.
Мы шли домой погрустневшие, почти не разговаривая друг с другом. Я хранил молчание, продаваясь смутным чувствам, Перико Серрамадрилес интуитивно угадывал мое душевное состояние. В ту ночь я едва сомкнул глаза, а в те редкие минуты, когда погружался в короткий сон или забытье, меня мучили кошмары.
На следующий день я чувствовал себя потерпевшим крушение в этом мире, пошлость которого не сумел распознать и к рутине которого не смог приспособиться, несмотря на все свои усилия. Перико Серрамадрилес тщетно пытался выяснить, что со мной происходит, а Долоретас спрашивала о моем здоровье, полагая, что я простудился. На все их участливые вопросы я бурчал что-то невнятное. Вечером, съев безо всякого аппетита бутерброд всухомятку в каком-то неуютном трактире, я твердо решил отправиться в кабаре и в корне изменить свою жизнь или хотя бы попытаться это сделать, чего бы это мне ни стоило.
До рассвета оставалось совсем немного, когда Немесио Кабра Гомес вошел в таверну. От спертого воздуха, пропитанного дымом дешевого табака, человеческого пота и вина, у него помутилось в голове. С виду таверна выглядела пустой, но Немесио Кабра Гомес, немного оглядевшись, решительно направился к замусоленной холщовой занавеске. Трактирщик посмотрел на него сонными глазами и крикнул:
— Куда лезешь, жулик?
— Я на минуточку, сеньор дон Сегундо, мне надо поговорить с одним сеньором. И сразу уйду, — попросил Немесио.
— Того, кто тебе нужен, здесь нет.
— Прошу прощения, сеньор, но откуда вы знаете, кого я ищу, ведь я не называл имени?
— За версту чую, понятно?
Выслушав брань трактирщика и униженно кланяясь, Немесио Кабра Гомес попятился к зловонной занавеске, Достигнув ее, он отдернул конец дерюги и очутился в помещении за прилавком, не дав возможности хозяину таверны помешать ему туда проникнуть. Помещение освещала масляная лампада, свисавшая с потолка над круглом, довольно обширным столом, за которым сидело четверо чернобородых мужчин в деревенских куртках из бурой фланели и в фуражках, надвинутых на глаза. Они курили желтоватые, плохо скрученные сигареты. Никто не пил. Один из них держал в руках сложный часовой механизм, похожий на будильник, к которому был аккуратно привязан шнурок. Другой читал книгу, двое остальных разговаривали вполголоса. Немесио Кабра Гомес съежился, молча застыв у входа, пока один из присутствующих не заметил его.
— Гляди-ка, кто сюда заполз! — воскликнул он вместо приветствия.
— Да это же червяк! — подхватил другой, впиваясь в Немесио маленькими глазками, разделенными шрамом, который пересекал лицо от левой брови к верхней губе.
— Надо срочно произвести дезинфекцию, — вмешался третий, открывая нож нажатием кнопки.
Так они оскорбляли Немесио, а тот угодливо склонялся на каждый их выпад и улыбался беззубым ртом. Когда все высказались, наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часового механизма, похожего на будильник.
— Зачем пришел? — поинтересовался, наконец, худощавый молодой человек с пепельно-серым болезненным лицом, который читал книгу.
— Надо поговорить, Хулиан, — ответил Немесио.
— Нам не о чем разговаривать с такой мразью, как ты, — ответил Хулиан.
— Но на этот раз речь идет совсем о другом: надо сделать доброе дело.
