Правда о допетровской Руси полностью

Строить корабли этого флота предполагалось под Воронежем, как раз там, где кончаются знаменитые воронежские дубравы. Из корабельных дубов думали возводить корабли, рассчитывая использовать их в войне с турками как своего рода секретное оружие. Дело в том, что долгое время считалось, будто из Дона нельзя вывести корабль – в устье скорость течения резко падает, река откладывает здесь песок, и глубины в устье гораздо меньше, чем в реке под Воронежем. Но казаки доносили – если ветер с моря, глубины в устье Дона увеличиваются так, что корабль вполне можно провести. По заданию Москвы казаки измерили эти глубины, и получалось: корабли удастся провести в Азовское и в Черное моря, использовать в войне против турецких крепостей в Крыму, да и самого Константинополя.

Трудно сказать, какое впечатление на турок оказало бы появление в Черном море европейских кораблей… В 1699 году, когда всякий эффект неожиданности будет уже безнадежно потерян, Петр выведет в Черное море эскадру из нескольких судов, и даже тогда это окажет на Константинополь колоссальное впечатление. В пропаганде позднейшего времени этот «прорыв в Черное море» так и остался заслугой Петра, а сама схема будет потом множество раз повторяться – Петру будут приписывать заслуги его отца, старшего брата, даже Василия Голицына. Так и «дедушкой русского флота» нарекут его ботик, делая вид, будто не было задолго до него на Руси никакого такого корабля с гордым именем «Орел» и не было проектов ни черноморского, ни балтийского флотов.

Устав 1621 года вполне допускает службу иноземцев в армии Московии. Уже имена полковников, посланных в Швецию, Данию и Германию закупать вооружение и нанимать солдат, ясно свидетельствуют – это не было чистой теорией. А после этой вербовки иноземцев в московитской армии оказалось и еще больше, счет пошел уже на тысячи человек.

В истории Смоленской войны много раз упоминаются эти «служилые иноземцы», и поминаются очень по-разному.

Подойдя к Смоленску, король Владислав IV пытался сбросить русских с Покровской горы, где стоял полковник московитской армии Маттисон.

Когда с высоты горы Скавронковой поляки стреляли по московитским позициям, их ядра попадали в лагерь. Картечь от русских позиций еще долетала до поляков, потому что была все же легче, а ядра не долетали, потому что московитские пушки стояли низко. В московитском лагере было много убитых и раненых, Шеин собрал военный совет. Уже знакомый нам полковник Лесли высказался в пользу атаки: если, мол, сидеть без дела, так всех постепенно и перестреляют. Другой иноземец, полковник Сандерсон, был категорически против: нет сил для успешной атаки, в активном деле только потеряем людей.

Скрипя зубами, Александр Лесли обвинил Сандерсона в измене. Сандерсон бросился на Лесли, их пришлось силой разнимать, а воевода Шеин повысил на обоих голос.

Вскоре, 2 декабря 1633 года, осажденные русские пошли в лес за дровами. Поляки напали на них, совсем не готовых воевать; убито оказалось до 500 человек.

Когда узнали об этом несчастье в обозе, Лесли уговорил Михаила Борисовича Шеина самому поехать посмотреть, сколько погибло людей. Ехали втроем – Шеин, Лесли и Сандерсон. Лесли вдруг обратился к Сандерсону и, показывая рукой на трупы, закричал:

– Это твоя работа, ты дал знать польскому королю, что наши пойдут в лес!

– Врешь! – возмутился в ответ Сандерсон.