Руководство учениями я передал своему заместителю и полетел с супругой в Москву. Уже в самолете предчувствие мне подсказывало: «Афганистан». Я поделился им с Анной Васильевной – никого другого предстоявшая перемена в нашей жизни не касалась так сильно. И когда я служил в Египте, и когда руководил группой советских войск в Чехословакии, и здесь, в Прибалтике – всюду она делила со мной перипетии судьбы.
К Николаю Васильевичу Огаркову поехал, как и принято у военных, сразу, без промедления. Обнялись, как старые друзья. Он пригласил меня за небольшой отдельно стоящий столик, показывая взглядом на свой рабочий стол, уставленный аппаратами: мол, туда садиться не будем. Мы точно знали, что в минуты важных разговоров лучше держаться от этих аппаратов подальше.
Сели нос к носу, и он мне сказал:
– Афганистан.
И после долгой паузы:
– Твоя кандидатура предложена на заседании Политбюро. У тебя есть опыт боевых действий, работы за границей.
Слушаю и молчу.
– Сменишь там Соколова и Ахромеева.
Я молчу.
– Для придания тебе большего веса будешь назначен первым заместителем Главкома сухопутных войск.
Продолжаю молчать.
– При твоем согласии предстоит утверждение тебя в должности на заседании Политбюро. Затем, очевидно, тебя поочередно вызовут для бесед члены Политбюро, которые поделятся с тобой необходимой информацией и дадут инструкции… Что молчишь? Жду ответа.
– Считайте мое согласие полученным.
Открылась дверь, и в кабинет вошел министр оборон Устинов – исхудавший, согбенный: он недавно перенес тяжелую операцию. Своим посещением Огаркова министр, видимо, решил помочь Николаю Васильевичу склонить меня возглавить Группу военных советников в Афганистане. Устинов поздоровался с Огарковым, со мной и, обращаясь к Николаю Васильевичу, спросил:
– Ну что, не соглашается?
– Наоборот, Дмитрий Федорович.
Но Устинов, похоже, ответа не расслышал и продолжал:
– Что, боится?
За четыре года пребывания в должности министра обороны Устинов так и не освоил вежливую и допустимую форму общения с подчиненными. Сталинский нарком грубил им, вероятно, по старой привычке общения с директорами заводов своего наркомата боеприпасов, и это вызывало недовольство, роптание генералитета. Особенно это задевало тех заслуженных командующих, которые еще в недавнем прошлом испытывали на себе совсем иное обращение со стороны покойного уже министра обороны Андрея Антоновича Гречко.
Естественно, меня оскорбила бестактность Устинова по отношению ко мне:
– Товарищ министр обороны! Я давно перестал кого бы то и чего бы то ни было бояться. Я прошел войну и не раз смотрел смерти в глаза.
Николай Васильевич, поспешив перебить меня, смягчил положение:
– Дмитрий Федорович, да он согласен. Он поедет, поедет!
Министр прошамкал:
– Ну и слава Богу. – И, покачиваясь, ушел из кабинета.
После ввода советских войск в Афганистан была создана Комиссия Политбюро ЦК КПСС для решения всех политических, дипломатических, военных, хозяйственных и иных вопросов советско-афганских отношений. В нее входили Андропов, Громыко, Устинов, Пономарев. Собирал эту Комиссию на заседания сам Андропов, практически и являвшийся ее председателем. Кроме того, по личной просьбе Брежнева делами в Афганистане периодически интересовались Суслов и Черненко. С этими членами Комиссии мне и предстояло встретиться – с каждым отдельно.
Суть недолгого разговора с Устиновым сводилась к следующему:
– Встретитесь с членами Комиссии, прислушайтесь к их советам. Особенно внимательно послушайте Юрия Владимировича. У него огромная информация. А сам он проницательнейший человек.
Я вышел от Устинова с неловким ощущением: министр находится в постыдной зависимости от Андропова. Кстати сказать, директивы, которые я позднее получал в Афганистане, всегда были подписаны сначала Андроповым, а затем уже министром обороны Устиновым. А войну-то ведь вели военные, и было бы нормальным, чтобы подпись министра обороны стояла первой. Однако верховенство КГБ являлось нагло и открыто узаконенным.
Вторая беседа – с Андроповым на Лубянке.
Выхоленное, мучнистого цвета лицо, дискантоватый голос, важные жесты, подчеркнутая любезность. Встретил он меня на середине кабинета. Предложил сесть.
Говорил тихо и убедительно о сложности обстановки в Афганистане, о необходимости продуманно строить свою линию поведения в отношениях с руководством дружественной страны.
– Знаем: Кармаль – одиозная фигура. Но – послушен. Поддерживай его.
Попутно, вскользь, заметил, что знает весь мой послужной список – работу в Египте, Чехословакии. Добротной назвал мою службу в Прибалтике…
– Но здесь обстановка другая. Сложная. – И перейдя на «вы»: – Так что берите все в свои руки и действуйте.
– Юрий Владимирович, на войне очень важно единоначалие, вся полнота власти.
– Ну так вы ее и берите!
– Могу ли я расценивать эти слова как утверждение моих полномочий?
– А я вот сейчас узнаю. – И он поднял трубку телефонного аппарата.
Слух у меня тогда был острый. Я слышал не только Андропова, но и улавливал слова собеседника. Состоялся примерно такой диалог:
– Борис! Это я, Юра.
